Ощущая тепло

      Разумовскому последние два года хо-лод-но.       Каждую минуту, каждую секунду, каждый миг жизни адский мороз пробирает его до костей. Разумовский знает, что ожидает людей на девятом круге ада. Только он не понимает, чем заслужил это, а с Брутом его связывает лишь степень личных достижений.       Олег всегда ассоциировался с чем-то родным и тёплым. Даже в самые плохие дни в детдоме Разумовский мог залезть на вторую полку и прижаться к чужому телу. Олег почти что пышущая жаром печь в сравнении с Серёжей, поэтому никогда не отталкивал рыжеволосого от себя. Даже когда тот ледяными пальцами специально трогал шею.       Олег любил Серёжу, и это было взаимно. Доказывало постоянное тепло в районе груди, которое они ощущали почти всегда, за исключением времени, проведенного порознь.       Первым испытанием для них стала армия Волкова, когда Разумовский зарывался в одеяло, судорожно сжимая чужую подушку, еще сохранившую его одеколон. Казалось, что они оба сгорают, когда рыжеволосый встречает Волкова на перроне Ярославского. Разумовский тогда прижимается близко-близко, залезая под большую куртку Олега, ощущая то самое тепло, которое он ждал.       Они были счас-тли-вы. Не считая только работы над курсовыми Разумовского, а также бесконечных строчек кода, которые Волков понять не мог от слова совсем. Небольшой чёрный компьютер, который оккупировал рыжий, Олег назвал про себя шайтан-машиной и отдал в полное владение юного гения, изредка заходя туда, чтобы посмотреть расписание электричек. Это была идиллия, к которой оба стремились.       Волков действительно боится, когда ему приходит повестка. Если он относительно морально готов к этому, то Разумовский просто не выдержит. Волков знает его слишком долго, чтобы не предугадать реакцию. Олег принимает, как ему кажется, самое правильно решение: не говорит почти до последнего. Он закрывает глаза и поджимает губы, потому что не может смотреть, как Разумовский бледнеет и оседает на пол их кухни в однушке за несколько часов до поезда. — Я вернусь, слышишь, — Волков обхватывает чужое лицо, прижимается лбом и смотрит прямо в глаза. В глазах Разумовского отчаяние, а его пальцы дрожат в попытках держаться за куртку Волкова. Сил хватает лишь начать кивать, жмурясь до ярких пятен, и шептать, что дождётся. Не впервой же, верно?       Разумовский честно ждал. Неприятный холод появился почти сразу, как только поезд отъехал от Московского. Тогда Разумовский лишь зябко повёл плечами, надеясь, что привыкнет к этому со временем.       Не привыкает, но притупляет, полностью погрузившись в работу над программой.       Разумовский знал, что эта операция под грифом "секретно". Понимал, что никаких известий не будет долго. Однако три месяца полного молчания почти убивают его: холодно так, будто его в детдоме снова закрыли в подвале зимой. Тогда Олег ещё не появился в стенах их заведения, поэтому Разумовский защищался исключительно острым языком. Чаще всего это заканчивалось плохо. Рыжеволосый не отличался выдержкой, потому всё чаще пытался хотя бы создать фантомное чувство тепла: алкоголь немного, но помогал в этом деле.       Честно, Разумовский не понимает, как смог прожить эти два года. Он почти не выходил из дома, заказывал доставку, а также продолжал усердно работать над уже оформившейся соцсетью. Разумовский позволяет себе топить отчаяние и постоянный холод в алкоголе, но всё-таки, видя письма в несколько строк раз в несколько месяцев, он обещает начать контролировать себя.       Он почувствовал, что снова живёт, когда приходит заветное уведомление: Волков возвращается из горячей точки. Разумовский уверен, что в жизни больше не отпустит Олега никуда-никуда, лишь бы видеть его рядом с собой и не ощущать этот холод.       Разумовский понимает, что это больше не тот Волков, который сидел рядом с ним на полу в старой однушке. Прошлый Волков имел в глазах тёплый, игривый огонёк человека, готового ринуться в какую-нибудь авантюру. Сколько раз они убегали от стражей правопорядка даже не счесть. От прошлого Волкова пахло домом и чёрным чаем, в который тот добавлял постоянно две ложки сахара. К прошлому Волкову можно было прижаться как к печке, потому что казалось, что его температура выше нормальной на несколько значений.       Разумовский честно списывал всё на ПТСР, на последствия нахождения в горячей точке. Волков не подпускал его к себе, хотя, как и прежде, находил нужные слова для поддержки. Возможно, рыжеволосому и было бы этого достаточно, только вот холод так и не отпустил его. Как бы он близко не прижимался к широкой спине, легче не становилось. Разумовскому казалось, что это его персональная тюрьма, и выбраться из неё просто невозможно.       Дальнейшее развитие событий стало слишком быстрым для осознания: презентация соцсети, смерть девочки, роковой костюм, Гром. Разумовский не понимает, что происходит. Слова Грома долетают до него сквозь пелену общего шума.       Игорь говорит ему то, что Разумовский давно знал.       Воспоминания наваливаются одни за другим. Отправной точкой было свидетельство о смерти Олега Волкова. Птица появилась почти сразу. Сейчас же Разумовский едет в белой машине, в нём звериная доля успокоительного, и ему страшно. Холод, кажется, проник ещё глубже, почти добираясь до самого сердца.       Олег умер, и теперь можно было объяснить, почему мороз не покидал его ни на секунду.       Рубинштейн кажется довольно доброжелательным человеком. Он пытается разговорить Разумовского, предлагает различные тесты, даже однажды упоминает про свободную прогулку. Только вот рыжеволосого это не волнует, Птица всегда стоит за спиной психиатра и напоминает о смерти одного человека.       — Вы видите кого-то за моей спиной? — Рубинштейн впервые за все их сеансы видит, что пациент переводит меланхоличный взгляд на него. Глаза человека, потерявшего кого-то близкого. Рубинштейн предполагал, что пациент потерял истинного, так как тот постоянно приходил или в одеяле или в специально выданной кофте. Только вот это не спасало. — Это может быть вашим другом детства? Олегом Волковым, например. — Птица мерзко улыбается, и через мгновение перед ним стоит тот самый Олег. Он что-то шепчет, обнажая клыки, единственное, что отличало его от настоящего человека. Разумовский мотает головой, пытаясь хоть как-то отвлечься. Рубинштейн удивленно смотрит на пациента, тот, наконец, показал хоть какую-то вовлеченность в процесс их разговора.       — Один тест, — Рубинштейн смотрит серьезно, и Разумовский фокусирует взгляд на густых бровях психиатра. Он коротко выдыхает, стараясь смотреть куда угодно, только не на Птицу, и кивает. Разумовский готов абсолютно на всё, лишь бы перестать чувствовать касания когтей Птицы и постоянный холод, к которому он, кажется, действительно начал привыкать.       Разумовский не верил никому, кроме Олега. Только теперь Волкова нет, а есть лживые люди в лице того же Рубинштейна, у которого один тест превратился в десяток. Волкову он был интересен как личность, психиатру же как подопытная крыса. Разумовскому тошно от самого себя.       Однажды Олег дал ему номер. Разумовский всегда думал, что это шутка.       — На самый экстренный случай, — говорит тогда Волков, мягко поглаживая по рыжей макушке. — Я тебя из-под земли достану, если позвонишь.       Когда в его руках оказывается телефон Рубинштейна, в голове неожиданно проносится этот разговор. Он несколько часов вспоминает комбинацию цифр, а после дрожащими пальцами вводит их на дисплей телефона. Разумовский не верит в успех, потому что слышит лишь звенящую тишину на том конце провода.       — Рубинштейн — последний мудак, просто знай это.       Выходит горько, и Разумовский кривится, сбрасывая звонок. Несмотря на неверие, где-то в глубине души теплилась надежда, что ему действительно ответит родной голос. Однако Разумовский всё ещё лежит в палате с белыми стенами и глотает слёзы. Ему больно и холодно, потому что, видимо, это был последний рубеж в принятии смерти Олега. Даже Птица неожиданно притихла.       Он отдаёт телефон Рубинштейну, говоря, что это было бесполезно. Психиатр замечает изменившееся состояние пациента: до этого тот выглядел скорее подавленным, сейчас же перед ним человек без эмоций. Разумовский раньше смотрел на Птицу, но теперь ему полностью всё-равно на окружающее. Он почти не чувствовал окружение через холод и мог сказать с уверенностью, что его температура уже близка к смертельному значению.       И не то чтобы он очень против.       Разумовский закрывает глаза и почти проваливается в приятную тьму, когда неожиданно чувствует что-то в районе груди. Он распахивает глаза, поражённо смотря на психиатра. Разумовский почти задыхается, потому что дыхание сбивается, и он впервые за много месяцев чувствует тепло. То самое, которое потерял на Московском вокзале. Рубинштейн что-то его спрашивает, но он не реагирует, наслаждаясь моментом.       — Уходите, — Разумовский шепчет тихо, но так, что его слышит врач. Тот хмурится, и пытается что-то сказать, но рыжеволосый его перебивает. — Он уже близко, уходите, если дорога жизнь.       Разумовский понимал, что звучит, мягко говоря, ненормально. Рубинштейн — психиатр со стажем, наверняка он слышал такие фразы не раз. Однако психиатр встаёт, берёт папку с делом и покидает комнату. Даже Разумовский сначала не верит, что тот действительно ушёл, но комната пуста.       — Ты правда в это поверил? — неожиданно шипит на ухо Птица. Она снова в образе Олега. — Ты даже не назвал больницу. — Разумовский, кажется, не может вздохнуть, потому что это правда — он упомянул лишь имя достаточно известного психиатра. — Перед смертью все чувствуют неожиданное тепло, сам же читал в книгах.       Разумовский оседает на стуле. Он читал про такие случаи, когда после смерти истинного люди умирали от подобия тоски, незадолго до смерти упоминая про долгожданное тепло. Разумовскому горько, что его смог обмануть свой же больной разум. Птица заливисто смеется, а Разумовский беспомощно всхлипывает, утыкаясь в истерзанные ремнями ладони.       Его трясут за плечо достаточно сильно, чтобы он резко повернулся. Это опять Птица, просто теперь она опять изменила внешний облик на более рабочий. Волкову всегда шла чёрная одежда, и Разумовский это не скрывал.       Олег всегда говорил, что он поджимает губы в своей особой манере.       — Я больше не поведусь, — лёгкие горят, но Разумовский больше не верит. Птица знает, куда надавить, чтобы сделать больнее. — Ты не настоящий.       — Серёж, — Птица притягивает к себе, как тогда на кухне перед отъездом Волкова, и прижимается лбом. Глаза в глаза. Птица никогда не называла его по имени.— Это я. — Разумовский зажмуривается и мотает головой.       — Ты не настоящий, — выходит совсем шепотом. — Опять исчезнешь.       — Господи, — Волков прижимает его к себе, и Разумовский хочет верить что это он, потому что только Олег использует такой одеколон. — Никогда.       — Что? — Разумовский чувствует, как его поднимают на руки. Тело горит будто в лихорадке, и он готов сгореть прямо сейчас. Он знает-знает-знает, что это Олег. Это не Птица, не ещё одна галлюцинация. Это его Волк, который так и не научился скрывать эмоции в глазах, а от его одежды пахло крепко-заваренным чёрным чаем с двумя ложками сахара.       — Никогда больше не отпущу, — Волков открывает дверь ногой. Разумовский утыкается носом куда-то в шею, потому что замечает на посту несколько трупов охранников. Он судорожно сжимает воротник кожанки и вдруг впервые осознаёт, что живёт. Два года до этого были простым существованием, и теперь Разумовский верит, что будет жить.       — Куда угодно с тобой, — Олег сжимает его ладонь, и они покидают последний блокпост охраны. На улице уже осень, и Разумовский прикидывает, что прошло несколько больше времени, чем он предполагал. Несколько капель дождя попадают ему на руки и лицо, и Разумовский сильнее прижимается к горячему телу.       — Не сахарный, — вопреки своим словам Олег запахивает его в свою кожанку. Волков идёт в каком-то определенном направлении, и Разумовский удивляется, как не услышал раньше, что часть персонала больницы была убита за несколько минут. Около ворот стоит затонированный джип, и Разумовский коротко усмехается, неожиданно вспомнив, что ещё в детдоме Волков грезил о такой машине. Олег косится на него, но ничего не говорит. Разумовский уверен, что у них будет о чем поговорить. — Покидаем место назначения. — Разумовский только сейчас замечает наушник, через который, видимо, Волков связывался с кем-то.       — Ты был один? — Олег мотает головой.       — Именно здесь четверо, а в общем пятнадцать, — Разумовский пристёгивается на переднем сидении, пока Волков вставляет ключ зажигания. — Все уходят через разные выходы на случай облавы. Кстати. — Машина выезжает с территории больницы, и Разумовский, наконец, свободно вдыхает. — Нанял, получается, я сам себя, но твой счёт пришлось довольно сильно потрепать. — Олег протягивает руку, проводя ею по чужому предплечью, будто хотел удостовериться, что он — это он. Тот Разумовский, который умирал в течении нескольких недель сессий, который не готовил, а сжигал кухню, который очень хотел себе настоящую птицу. Вороненка-альбиноса, к слову, Олег действительно привёз. Волков знает, что перед ним тот Серёжа, просто скрытый в бесконечном холоде этих двух лет. Разумовский не дождался двух месяцев, и Олег не может не корить себя, что довёл рыжего до такого.       — Как ты нашёл меня?       — Местоположение самого известного маньяка, судя по новостям, довольно сложно определить, — Разумовский улыбается уголком губ, будто говорят не о нём самом. — Я не понял даже, что это действительно ты, но фамилия Рубинштейна направила сюда. — Они едут по лесополосе, и Разумовский не сразу, но узнаёт дорогу.       — Аэропорт? — Волков кивает, и Серёжа прикрывает глаза. В груди тепло, он рядом с Олегом, и если они сейчас всё-таки действительно уедут, то всё будет слишком замечательно. — Ты снова уйдёшь? — Олег видит уже знакомый взгляд, пытающийся скрыть отчаяние. Они едут по прямой дороге одни, поэтому сжимает чужое худющее запястье.       — В Венеции только идиот захочет уйти от тебя, — Разумовский прыскает впервые за бесконечно долгое время. Волков косится на него и не может не улыбнуться уголком губ.       Волков не сразу признается, что чувствовал всепоглощающий холод все эти два года. Лишь альбомные фотографии и новостные сводки о Разумовском отвлекали его от тяжёлых мыслей. Он хотел также сорваться на алкоголь, потому что солнце Сирии, жгущее до волдырей, не помогало спрятаться от холода в душе. Волков не скажет, что несколько дней провёл в пустующей квартире Разумовского, потому что не мог смириться с положением рыжего.       Волков не обманул, сказав, что больше не покинет Разумовского.