Красное отчаяние.

Сколько себя помню, я всегда была здесь. В темном, холодном помещении. На моей голове зачастую находился металлический шлем, в котором были лишь три скважины: маленькие щельки для глаз и для носа. Разговаривала я редко, поскольку мой рот был закрыт кляпом, который не давал мне выронить ни слова. Ночью я обходилась без этого всего, поэтому я любила ночь. Для меня это была уникальная возможность поговорить, хоть и с самой собой, но все же это было лучше, чем ничего. Так ведь? В свободное от эксперементов времени я читала. Мой разум довольно быстро развивался, это все было наследство от моего отца. Да, мой отец — один из самых умных людей, которых вы когда-либо могли встретить. Он считался гением нашей страны. С одной стороны, я этому очень рада; с другой — для меня это сыграло злую шутку. Я с самого рождения сижу взаперти. Да, иногда за хорошее поведение мне разрешают выйти на территорию объекта, чтобы подышать воздухом. Максимальное время моего выхода — это час. Я сижу на террасе и смотрю в небо. Этих двух скважин не хватает, чтобы полностью увидеть всю красоту, но нужно ведь радоваться и мелочам. Помимо прекрасного неба, я бы хотела увидеть еще две вещи. Свое отражение и свою мать. Да, я никогда не видела себя, мне запрещено смотреть на свое отражение, да и нигде его увидеть нельзя, здесь нет отзеркаливающих поверхностей, а воду я пью через капельницы, как и ем. Не сказать, что у меня ужасная жизнь, отец говорит, что бывает и хуже. С рождения у меня есть уникальные способности, таких людей в нашем мире называют « тварями ». Звучит это довольно оскорбительно, порой даже обидно бывает, но я уже свыклась. Местной охране запрещено даже прикасаться ко мне, но это лишь тогда, когда отец здесь. Когда он уезжает домой, то меня всячески оскорбляют и унижают. Как-то раз одна из « местных » начала долбить по моему металлическому шлему так сильно, что я думала, что оглохну. Я не могу дать отпор, иначе отец сильно накажет меня. Вы думаете, я говорю это с такой радостной интонацией? Что я люблю всех этих людей? Нет, я их ненавижу. Когда-нибудь я обязательно их всех убью и сбегу отсюда. Но сейчас у меня нет такой возможности, у меня нет ни союзников, ничего. Даже элементарного пистолета, чтобы пустить из него пулю в глотку отца. Я не могу врать, нет, не потому что это плохо. Потому что одна из моих способностей — это распознание лжи, если я сама совру, то на моем теле появятся раны, глубина и серьезность будет зависеть от степени лжи. Они об этом не знают и никогда не смогут узнать. Каждый раз, когда меня спрашивают на медицинском осмотре, откуда они — я отвечаю, что намеренно ранила себя, либо просто молчу. Я не хочу, чтобы они знали этой правды, иначе у меня совершенно ничего не останется. Часто меня используют на важных переговорах. Когда кто-то врет — я начинаю чувствовать запах тухлятины, а глаза на несколько секунд становятся алыми. Про глаза мне сказал отец, да и сама я чувствую, что с ними становится что-то не так. Зовут меня Марил, мне около пятнадцати, мой кодовый номер — 283. Помимо меня, тут есть и еще жители. Вот только, я сижу под несколькими замками, чтобы добраться до моей камеры, нужно пройти несколько железных дверей, в некоторых из них нужно ввести код. Мне одиноко.