Из руин

      На руинах Темен-ни-гру умиротворяюще тихо, лишь ветер треплет присыпанные землей и осколками шторы, некогда развевавшиеся в оконных проемах. Это так похоже на кладбище — в случае Вергилия, кладбище воспоминаний и несбывшихся надежд. Все, к чему он прикасается, превращается в прах: сначала родной дом, в котором он потерял мать, затем башня, где оборвалась его связь с отцом.       А затем — Данте. Как последняя капля его человеческого.       Он погиб несколько дней назад. Вергилий нашел его на забытой богом окраине города с мечом в сердце — и в этот раз ранение не разбудило его демона, а заставило уснуть навеки. После того ада, что они прошли вместе, Данте решил покинуть его в одиночку, так эгоистично, так бессовестно… так в духе его младшего брата.       Вергилий думал, он очнется. Так было после сражения на вершине башни, так было после драки с Юризеном. Но третьего раза не наступило. Бездыханное тело Данте он не мог даже похоронить; рука не поднималась расстаться с самым дорогим, что у него было. Телефон в агентстве разрывался от звонков, но для Вергилия больше ничего не существовало. А, возможно, это он больше не существовал.       Никто не знал о его решении, даже Неро. Однажды он просто разрезал пространство лезвием Ямато и исчез во мгле — и оказался здесь. Двадцать лет назад. На руинах Темен-ни-гру.       Напротив того, кого уже никогда не надеялся увидеть.       Это был Данте, такой же, каким он оставил его в ту ночь. Слегка нахмуренный, не совсем уверенный в своем выводе — но как можно, ведь так похоже.       — Отец? — с придыханием спрашивает он, сам удивляясь сказанной глупости. Ему говорили, он мертв, но Данте лучше всех знает, что порой это не навсегда.       Желудок обреченно скручивается в узел. Вергилий даже не думал, что сейчас он напоминает Спарду больше, чем когда-либо. От такого сравнения боль и тепло в груди стали плясать понятный только им танец. Порыв ветра взметает полы длинного плаща — и взгляд Данте наконец выхватывает заткнутую за пояс катану. Шрам от ее недавнего удара дает о себе знать, ноюще откликаясь.       — Верджил? — голос Данте дрожит, от неуверенности, поспешной, почти детской радости… и обиды. — Но как? Ты же…       Вергилий сдерживается, чтобы не сказать «ты тоже». Этому Данте ни к чему знать. У этого Данте еще все может быть по-другому.       — Все в порядке, — еле слышно отвечает он, глядя на своего младшего близнеца — теперь действительно младшего, — Ты же не думал, что я ему проиграю?       Вергилий криво усмехается, пряча за этим оставшуюся после слов горечь. Данте смотрит на него, будто все еще не узнает своего и одновременно не своего близнеца. Что-то иное было в его тоне; словно разговаривать с Данте было для него обычным делом, словно и не было тех десяти лет разлуки, сделавших их незнакомцами — но здесь и сейчас Вергилий ощущался чужим.       — Где ты взял этот плащ? — вдруг спрашивает Данте, так нелепо в подобной ситуации; прошло всего несколько дней с их битвы здесь, на этом же месте, а плащ сидел на брате, как влитой. Вергилий хмыкает: он выглядит молодо для своих лет. Но не настолько молодо, чтобы Данте не задавался вопросом, что происходит.       — Неужели ты правда хочешь поговорить об этом?       Младший близнец разочарованно отводит взгляд; брат даст ответ лишь тогда, когда захочет сам, уже пора было к этому привыкнуть. Но странная тяжесть с души никуда не девается. Вергилий чувствует это и винит себя за вынужденную недосказанность. А еще за то, что сдерживает в себе рвущиеся наружу эмоции. Вот он, его брат, целый и невредимый — но он боится даже дотронуться, чтобы не нарушить привычный для этого Данте ход вещей. Желание обнять его рвет Вергилия на части, пробуждает приятную ностальгию по теплу его тела на постели рядом с собой — но для этого Данте такие вещи еще не понятны. В этот раз он поймет их гораздо быстрее, думает Вергилий. В этот раз он все исправит. И, словно чувствуя его намерения, а может, поддаваясь собственным, Данте делает первый шаг, и старший близнец оказывается в не по годам крепких объятиях.       Данте обнимает его под мышками, как на радостях обычно делают дети, получившие на день рождения желанный подарок, и утыкается в грудь; в свои девятнадцать он еще ниже взрослого Вергилия, и этот факт вызывает улыбку на лицах у обоих. Они оба разделяли одну боль, оба еще недавно потеряли друг друга.       — Я ждал тебя, — говорит Данте, поднимая глаза. — Каждый день, на этом месте. На руинах Темен-ни-гру. Я знал, что ты придешь.       Вергилий недоверчиво качает головой, ухмыляясь. Данте лукавил, он ждал не его, а его молодую версию — но в этот момент границы времени будто стерлись. Еще до недавних пор чужой Вергилий теперь казался Данте своим — ведь его образ, такой родной, заставлял рану в груди срастаться. Старший близнец прекрасно знал, как она болит, но его собственную стянуть будет не так просто. Его пальцы проскальзывают в длинные волосы брата, и лицо вдруг становится мокрым, будто от моросящего дождя. Он так часто ласкал эти волосы, иногда спутанные от липкой крови, а иногда — от долгого и сладкого сна, но для юного Данте это все впервые. И для Вергилия это будто впервые. Он точно так же, как и девятнадцатилетний Данте, был этого лишен. Тогда каждый прошел свой персональный ад: он — в плену Мундуса, а брат — в плену вины и одиночества. Вергилий прекрасно знал об этом и теперь понимал, что может избавить Данте хотя бы от его части адского прошлого. Ему не придется страдать столько лет, следуя за призраком старшего брата, потому что он будет рядом с ним, живой, настоящий.       — И я пришел, — подтверждает он, пока волосы Данте щекочут ему губы.       — Больше никуда тебя не отпущу, слышишь, — слишком пылко и откровенно заявляет тот, совершенно не стыдясь, что открыл душу нараспашку. Вергилию смешно это слышать от такого пацана, еще не пахнущего пылью агентства и не сломанного под тяжестью горя, но слезы как назло продолжают скатываться по щекам.       — Идем домой, — произносит Вергилий и, опомнившись, закусывает губу: агентство станет для него домом лишь через двадцать долгих лет. Как и для самого Данте, наверное. Но в этот раз Данте не задает вопросов.       Лишь удивляется, как быстро на руинах может возникнуть нечто новое.