Казахский алладин

В тот день оба засыпают быстро, почти сразу. Но вот эти несколько минут, в течение которых человек засыпает, Лёша посвящает казаху: сначала он думает, возможно ли это всё или просто игра мозга. Разве человек может выйти из лампы, а спустя некоторое время вернуться в неё? Какая-то чушь, подумаете вы, но ведь это правда? Чудо ведь есть на Земле, в него лишь нужно поверить. В конце он задумывается над желаниями и приходит к выводу, что придумает, что загадать, потом, когда подвернётся удобный случай. Парню снится Нурлан, такой уютный, совсем домашний, они сидят на маленьком диванчике синего цвета, обшитого какими-то полосками светло-голубого, можно сказать небесного, а он обнимает Щербакова, целуя, а затем шепча: — Лёха, блять, проснись, ну имей совесть, в конце концов! — уже не выдерживает Сабуров, тряся того за плечи. — Вставай! "Ну вот, на самом интересном месте" — проносится в голове. — Блять, иди нахуй, — злится Алексей, — ты надоел, че орёшь, блин? — М, значит в школу тебе не надо? — невинно спрашивает джин. — А то уже девять утра... — Как девять? — вскакивает с кровати другой. — Уже? У меня ж второй урок начался! Щербаков убегает, чтобы одеться, а в это время Нур решает померить одежду. Он снимает футболку, оставаясь с голым тросом, и начинает искать обновку. "Вау, неплохо, — как будто шепчет кто-то в голове, — вторая причина, по которой его нужно любить: у него красивое тело." И что, что он не гей? Ну будут они целоваться, встречаться, тра... Нет, это уже слишком, хотя, может потом... Учительница не обращает внимания на их опоздание, лишь кивает, давая знать о том, чтоб они сели на место. Как будто без неё бы этого не случилось. — Итак, следующий в списке, — женщина что-то беззвучно шепчет, а затем поднимает голову и говорит, — Щербаков, учил? — Учил, — парень спешно начинает, боясь что-нибудь забыть: "Я виноват перед тобою, Цены услуг твоих не знал. Слезами горькими, тоскою Я о прощенье умолял, Готов был, ставши на колени, Проступком называть мечты..." — он запинается, стыдливо опуская глаза. Глупая память, разве нельзя всё помнить? Он же учил, вчера сидел и учил, целых два часа. А теперь ещё и оценку плохую получит. Не то что бы он был отличником или хорошистом, просто не очень хотел получать двойки. — Хорошо, хорошо, троечка, — завершает она и взглядом провожает ученика.

***

— Хочу абсолютную память, — улыбается Лёша, — это моё второе желание. — Абсолютная память? — Сабуров горько усмехается, щелкая пальцами. — Сделано. — Но ничего не произошло. — Да, конечно, не сразу, всё будет, — а затем добавляет уже тише, — но не у меня. Скоро Нурлану придётся попрощаться с этим светлым мальчишкой, это так... странно? Он уже привык к нему и обжился в этом доме. Не хочется это терять, всю ту заботу и тепло. И только сейчас казах осознал, как сильно ему нравится Щербаков. Лёша сидел на кровати, поглаживая Симона, лежащего около. Он думал о том, как бы рассказать своему другу о чувствах, пока тот не исчез. И-исчез? А если не загадывать последнее желание? Всего этого можно избежать? Как просыпаться по утрам, когда тебя не будит тихое сопение рядом, когда кто-то шуршит на подоконнике пионами, любимыми мамиными пионами? Можно перечислять миллионы причин, почему он не хочет терять своего джина, а главная из них — он, кажется, любит его. — Нур, я прогуляюсь, — кричит Лёша уже в коридоре, — не скучай. — Да-да, недолго только, — слышится в ответ, и дверь со скрипом закрывается. В подъезде пахнет сырьем и крысами, мокрыми крысами, бррр. Окна запотели, так как из квартир идёт тёплый воздух. А пол, ранее выкрашенный в идеальную клетку, уже давно в пыли. Не успевает он и выйти на улицу, как лицо обдувает весенним ветром. Таким холодным и сухим, царапающим кожу. Парень, пройдя немного, садится на первую же скамейку, и, с наслаждением вытянув ноги, вздыхает как-то горько, то ли от сожаления, то ли от сам не зная чего. — Оу, не ожидал встретить тебя тут, — предательски шепчет голос позади, — я хотел бы отомстить. — П-пап? — лишь жалостливо пищит Щербаков, смотря на отца, — Пап, нет, я-я могу все объяснить. — Уже, — мужчина хватает сына за горло, сжимая его, — я уже сам всё понял, — он усмехается, доставая из кармана нож, — сучёнок, ты такой же как и мать, такой же слабый. В ночной тишине раздаётся крик, ледяное лезвие звонко режет кожу, оставляя глубокие порезы. Слезы сами наворачиваются на глаза, от чего старший ещё больше злится. Он старательно нажимает на нож, углубляя рану. Ещё и ещё, а затем громкое: — Лёш, Леш, это ты? Что ты там делаешь? — кричит такой знакомый голос в далеке. — Эй, скажи что-нибудь! Всё хорошо? Он приближается, и, кажется, становится даже теплее. Наверное, это от крови, которой подросток потерял слишком много. А может от тёплого чувства любви? Фу, как мило, даже слишком. — Лё-ёша... — застывает Сабуров, — Что с тобой? Кто это сделал? Подожди, я вызову скорую, секунду. Казах в спешке набирает номер телефона, трясущимися руками он почти не попадает в цифры. Но как не волноваться, если твой любимый человек почти умирает на глазах? Ужасно, никому такого не пожелаешь. Скорая приезжает почти сразу, джин это время держит Щербакова на руках, поглаживая его руку. Тот, кажется, без сознания. Может, это и к лучшему, он не увидит всех этих порезов. — Что с ним? — Я-я не знаю, он вышел погулять, а нашёл я его уже таким, — в ответ раздаётся кашель. — У него довольно глубокие порезы, видно, что делали их умышленно, растягивали и давили на кожу чем-то острым. Вы не знаете, кто это мог быть? — Ума не приложу, но я могу спросить у него, он наверняка знает. — Да, но не сейчас, дайте ему полчаса отдыха. — Хорошо, доктор. Лёша открывает глаза с трудом, ведь в них бьёт ослепительный свет. Белая комната, а значит больница. Вокруг всякие препараты, пульсоксиметр. Большие мутные стекла на коридор. Лампочка, которая уже начала тускнеть. Все это придаёт уют и в тоже время омерзительные чувства. Нурлан сидит на стуле в зале ожидания, и парень видит его, так как тот сверлит его взглядом. Поскорей бы прошли эти пол часа. Все это время он просто смотрит в потолок, считая минуты. Двадцать девять минут и пятьдесят четыре секунды, тридцать минут. В палату залетает Сабуров, счастливый и почти плачущий. Он крепко прижимает к себе подростка, сдерживаясь, чтоб не поцеловать его. А затем садится на кровать. — Лёш, скажи, кто это сделал? — произносит казах. — Тебе ничего от этого не будет, не бойся. Видно, что Щербаков не думает, он даже не задумывается над тем, что будет с его отцом. Попадёт ли он в тюрьму или вообще сделают алкашом и зарежут в подворотне. — Папа, — лишь произносит он и получает в ответ кивок, а затем ещё пару секунд обниманий. Если кто-то скажет, что эта секунда не подходит для признания, то плевать. Ведь для парня она самая что ни на есть подходящая. — Я знаю, какое хочу загадать желание, — он ещё секунду думает, но тут же произносит, боясь непонимания, — я хочу, чтоб ты остался со мной навсегда. И не возвращался в свой лампу уже никогда. Нурлан смотрит на него удивлённо, а затем шепчет: — Конечно, конечно, конечно, как же я хотел это услышать... Тут же он припадает своими губами к его, и целует с напором и чувствами. От этого поцелуй кажется сладким и вязким.

***

Лёшу выписывают спустя месяц, но некоторые раны ещё заживают. Отца же приговаривают к двум годам, тот злится и грозится зарезать сына, но все это чушь. Мама возвращается как раз к суду, она просит парня не наговаривать на отца, но тот не приклонен. Как можно простить его, если он чуть не зарезал родного ребёнка? Поэтому мать и сын ругаются, и женщина выгоняет его из дома. Вместе с собакой и, конечно, его парнем. Теперь они живут отдельно. — И теперь всё будет хорошо, да, Симон? — улыбается Сабуров, обнимая подростка. — Я так счастлив. — Я тоже люблю тебя, — заканчивает писать Щербаков и закрывает книгу. Теперь они точно будут счастливы. Вместе.