влюбиться второй раз

      — Я не влюблялся ни в кого уже лет десять, прикинь? — Арс смеётся, горько и грустно, и в глазах сквозит — просто сквозит, как будто ветер в голове и перекати-поле. — Десять лет тишины, одиночества — даже в отношениях. Потому что страшно и больно было в первый раз, потому что я потом полгода жизни не помню совсем. А теперь ты.       Антон улыбается уголком губ: что ещё делать, он понятия не имеет. Ему эта любовь Арсения — поперёк горла, ему бы со своей жизнью разобраться, со своими чувствами: к Ире, к количеству работы, к происходящему вокруг в стране и мире, — потому что он же тоже человек и не замечать того, что происходит вокруг, не может, даже если никакой реакции не даёт. Он всё видит и анализирует, и этот разговор должен был бы случиться раньше, да пандемия, отсутствие как таковых контактов и совместных проектов, разные города… Шастун оправдывает — ся и Арсения — мимолётными, ничего не значащими фактами, но отрицать, что знал обо всём — не может. «Потому что я, сука, внимательный», — цитирует он Азамата в голове и нервно смеётся.       — Ты прости, Шаст, я не хотел, правда, оно само как-то, — Попов прячет руки — трясутся от волнения, как и всегда, и Антону простреливает голову пониманием, что он слишком хорошо об этом знает тоже. — Так не должно было случиться, я всё понимаю, и после съёмок пропаду на какое-то время, у меня там своих дел по горло, а с глаз долой… Ну ты понял.       Антону хочется — очень, до дрожащих коленей, — всё это прекратить, отмотать назад и никогда не начинать всего, что с ними происходило: чтобы не было ни первой встречи, ни первой ссоры, ни всех этих взглядов, которые не получается проконтролировать, а в глазах читается «Ну и что, что придурок, зато мой», ни одного ебучего слова, ни одного полунамёка, ни рваных на коленях джинс, ни общих футболок. Ни-че-го. Он жмурит глаза, чтобы постыдно — мужик же, тридцатка стукнула, — не разреветься, старается сам себе объяснить, что не виноват: в чужих чувствах, реакциях и боли. Он правда не мог это проконтролировать, а Арс обещал не привыкать. Тем более, что — Иру никто не отменял, потому что культуры отмены в нашей стране… Антон смеётся — шутка в стиле Арсения, и рассказать хочется, может, обстановку бы разрядили да потрахались наконец, но, открывая глаза, Попова он уже не находит — а следом в квартире хлопает дверь.       Антону больно: боль тупая, как будто затянувшуюся рану расковыряли и оставили, и тянет она давно уже, не проходит. Он пытается себя убедить, что больно только за себя и за преданные ожидания, но — это не так, и Арсений в нём болит куда сильнее всего остального. Они же — друзья в первую очередь, сука, братаны, как он сам часто говорит, они с первого выпуска — не класса, но уже что-то, — вместе, и. И Шаст осекается: действительно с первого выпуска и действительно вместе. То, что между ними, так долго зрело и рождалось, тяжело и мучительно, что не брать всё это в расчёт как часть жизни просто нечестно. По отношению к ним обоим: принимать себя и учиться принимать другого человека, искать точки соприкосновения и избегать точек кипения, тушить пожары и проливать дожди, — они столько пережили и столько в это вложили, а теперь, получается, всё закончилось. Одним простым «Я люблю тебя, а ты меня, кажется, нет, поэтому я пойду». У Антона рушится шаблон и падает шторка с глаз, которая что-то важное закрывала, пока он с миллионом рабочих проектов разбирался и статус селебы оправдывал — хотя бы для себя.       У Арсения ведь — он да работа. Да и он, получается, всё это время был лишь частью работы — приятной, расслабляющей, но. Всё фоновое, шумящее, создающее ореол таинственности и скрытности — все эти люди, вечное залипание в соцсетях, сторис дурацкие, — только чтобы внимание от самого себя отвлекать. Он так ведь никому и не открылся, получается, даром что раскрывался да ноги раздвигал раз через раз. Физическое, выходит, открывается легче душевного, и что же там, в этой душе, поди теперь разбери, когда даже тело пожелало покинуть место дислокации. Остаётся надеяться, что хотя бы за вещами вернётся в московскую съёмную — в конце концов, Оксана только для него её и снимала, все остальные давно уже ассимилировались и — москвичи.       Антон вспоминает: каждый раз, когда они оставались наедине, и у Арсения взгляд менялся, потому что можно было эту лавину внутри не удерживать хлипкими стенками, каждое прикосновение, после которого зрачки как под амфетамином расширялись, потому что — ну допинг же, в чистом виде. Каждое слово, оброненное случайно, без попытки задеть или сделать больно, но цепляющее где-то внутри так, что больше не хотелось даже дышать. Они как-то справлялись с этим — уходили друг от друга, не позволяли себе лишнего, не пересекались какое-то время. Карантин вообще в тишине прошёл, а потом всё как будто по пизде пошло. По хую упавшему покатилось.       Антону кажется, что он что-то очень сильно упускает.       Дверь хлопает второй раз.       — Прости, Тох, ты не виноват, а я, ну, не сдержался, — Арс в глаза не смотрит, выглядит потерянным и очень мокрым, поводит плечами, — там дождь, домой езжай аккуратно, ладно? А то ты водишь как смертник, дорога скользкая, и шины ты вроде поменял уже.       Антону в его расцарапанную душу тыкают иглой и сыплют соли килограмма три. Сразу.       — Арс, я останусь с тобой, хочешь, поговорим?       Он говорит это не потому что чувствует вину: там другое что-то, да только затёрто, замазано, нельзя ему это чувствовать, ни времени, ни сил не осталось на что-то большое, необратимое, неохватное. Нет ресурса, как модно говорить, не получается выделить даже кусочек души — захватит всю. А у него Ира, работа, команды, семье надо помогать. Он не может себе позволить, нельзя ему пропадать. А Арс — никуда не денется. Да ведь?       Арс легко качает головой, не поднимая взгляда, разворачивается, стаскивает куртку по пути до ванной, всю одежду стягивает в коридоре и оставляет — дорожкой, нужно по ней только пройти. А потом щёлкает дверной замок.       Антону не остаётся ничего другого — он уходит и понятия не имеет, будут ли его здесь ждать.