Расправив крылья

«Остановитесь, или я вызову полицию», — звучит оглушающе-громко в абсолютной тишине. Удивительно, как голос похож на настоящий, девичий, живой такой — едва ли можно подумать, что с тобой говорит робот. Забавно — полицию она вызовет. Полиция уже здесь, правосудие вершить пришла. Игорь замирает, начиная соображать. «Шутка. Здравствуйте, Игорь. Вас ожидают», — отмирает. Шутница, блять. Чёртовы лестницы — явно изобретение того, кто ненавидит людей. Об этом Гром думает, с трудом поднимаясь на этаж (и зачем было вообще делать лестницу прямо возле конечной лифта?). Когда он только очухался в этом ублюдском костюме на крыше дома недалеко от Исаакия, казалось, что ему переломали все кости; теперь получше — после того, как отсиделся немного в камере для особо опасных, но всё ещё побаливает затылок и ноют ноги. Серёжа встречает его усмешкой, и Игорь не узнаёт в ней его. Это не тот Разумовский, которого он знал. Если честно, это вообще не Разумовский. Если ещё честнее, он бы предпочел не находить эти детские рисунки, не выуживать справки о расходах, не раскрывать это дело. И, если совсем честно, он бы хотел вообще не знать Серёжу. Просторный зал с панорамными окнами тоже кажется чужим. Игорь был здесь столько раз, что не сосчитать даже, а теперь как будто впервые. Широкий серый диван, на котором они целовались долгими зимними ночами до стука зубов, смотрели фильмы с огромного экрана, засыпали друг у друга на плечах и в объятиях; стол, по которому Серёжа очень любит стучать кулаками, когда злится, и на котором Игорь не раз его раскладывал, нагло отвлекши от работы, потому что «хватит уже пытаться заработать все деньги мира»; картина, у которой Разумовский часто стоит, задрав голову, после ссор, и банкетка, на которой в это время спиной к нему сидит насупившийся Игорь, уперевшись локтями в колени… И всё это сейчас, когда у Грома мир перевернулся, открыв правдивую свою сторону, — чужое и фальшивое. — Моё почтение, Игорь. Не думал, что ты так быстро выберешься. Это говорит не Разумовский — это кто-то незнакомый, с кем Игорю не доводилось видеться. Это не тот холерик, который нервничает по поводу и без повода, отчитывает его за каждую выходку на и так рисковой работе, закрывает гештальты детских травм автоматами с газировкой и шоколадками во всю стену и не понимает шуток; не тот, в кого Гром до бабочек в животе влюбился полтора года назад. Игорь молчит. Ему и сказать нечего. — Хотя… Ты всё равно не сможешь испортить мой план по спасению города. Я вернул деньги обманутым вкладчикам банка Исаевой, я выкупил свалку Зильченко, и реально очищу город от мусора! Гречкин, Бехтеев — их смерти не будут напрасными! — Серёжа никогда не вёл себя так уверенно и нагло — он так не умеет. — Благодаря им я построю новый, — он торжественно разводит руками в стороны, улыбается, как под триумфальной аркой, смотрит в упор, полусумасшедше, — идеальный город. И никто не сможет мне помешать, — наклоняется вперёд, беззлобно ударяя кулаками по стеклянной поверхности стола — обычно он делает это резко, истерично, когда они ругаются. — Даже ты. Игорь думает о том, что на Разумовском этот навороченный супергеройский костюм выглядит нелепо. Большущие рубашки и расклешенные болтающиеся штаны на нем сидят гармоничнее. Игорь думает о том, что не любит проигрывать несправедливости, и что в этот раз всё гораздо сложнее. Он и представить не мог, чем обернётся Серёжин безграничный идеализм. Игорь думает о том, что Разумовский в чем-то прав. Игорь думает о том, что дурацкая дымовуха вместо какого-нибудь коктейля Молотова — это его личный белый флаг. — Ты уверен? Он смотрит решительно и не колеблется, бросая снаряд. Он не боится, уворачиваясь от всполоха огня. Он не испытывает вины, дерясь бойко, безжалостно, швыряя Разумовского на стол, выдирая бесконечные колбы с взрывчатыми веществами и разрывая напичканные проводами рукава. Но он больно кусает губы, придушившая Разумовского до хрипов и критического недостатка кислорода. — Отличная попытка, — Серёжа задыхается. — Марго… видео! Это всё Птица, это его прихоть, это его выходки, это его самоуверенные смешки и ухмылки. Разумовский никогда бы не стал убивать — он бы не смог, у него бы рука не поднялась. Разумовский никогда бы не стал поджигать целые здания, медленно превращая город в пепелище — он любил Питер. Разумовский никогда бы не стал кривляться, шагая по канату — он слишком для этого серьёзный и честный. «Если вы смотрите это видео, значит меня поймали. Но это не значит, что всё кончено. Я обращаюсь ко всем. Ко всем, кто верит в справедливый суд. Вы прекрасно знаете, кто и как отравляет наш город. Вот их адреса и данные. Действуйте. В ваших силах остановить этих людей. Эти ублюдки попытаются сбежать — не дайте им сделать это. А я вам помогу. У меня остался ещё один козырь в рукаве. Я лучше умру свободным, чем проведу остаток жизни за решеткой, а заодно заберу с собой продажных псов, которые прислуживают богачам. Полиция не сможет вам помешать завершить мою миссию. Теперь вы — Чумной Доктор!» Видео разлетается быстро — быстрее осколков окон главного здания полиции Питера. Предстоящая ночь превращается в судную — для пострадавших, обманутых и загнанных, и в роковую — для алчных, жестоких и бездушных. Жажда справедливости — это вирус. Разумовский определенно заслуживает восхищения за то, как легко и стремительно заразил им целый город. Он не идиот и никогда им не был — они с Громом прекрасно это знают. Загораются дома, взрываются машины, раздаются крики — и Гром, глядя на это с высоты птичьего полёта, понимает: это уже вовсе не Питер. — Ты чё натворил? — он давится словами, переводя взгляд на Серёжу. — Споко-ойно, Игорь, — улыбка режет, как бритва по свежему шраму, только, наверное, чуть-чуть больнее. — Всё идёт по плану: сейчас эта грязь почувствует свою безнаказанность и хлынет на улицы, — Птица плюётся этими словами с таким отвращением, что Гром внезапно понимает: Птица свято верит в Справедливость — ровно так же, как Разумовский, — а через пару часов прибудет армия и очистит город жестко и радикально. Так я избавлюсь от богачей, отравляющих город, и маргиналов, подражающих мне. Игорь опускается на колени спиной к нему, до ломоты в пальцах сжимая кепку. Разумовский не идиот и никогда им не был — и Птица тоже. Они свято верят в Справедливость — только Птица верит лишь в Справедливость в собственном же лице. «Маргиналы, подражающие ему» — это просто расход.материал, средство к достижению цели, пушечное мясо. Разумовский бы так не поступил, не сумел бы. — Ты хоть представляешь, сколько людей погибло? — сил удивляться безжалостности и хладнокровному расчету столько же, сколько желания увидеть наутро пепел вместо Питера. — И сколько ещё погибнет? — Какая разница?! Я готов пойти на любые жертвы. В полицейской академии учили не поворачиваться спиной к опасности — и нарушение этого правила отдаётся Грому подкинутой прямо под ноги колбой со взрывчаткой. Скорость реакции в полицейской академии тоже развивали — и спасает только это. Мнимое правосудие вершится с удивительной скоростью. Люди по природе своей — звери, и ни что иное как безнаказанность может пробудить в них первобытную ярость. Убийства, насилие, мародерство, поджоги — всё результат озлобленности и копившегося целую вечность «почему мир так жесток ко мне?». Правосудие — это всё-таки Птица, а не обманутые дураки и дуры с ножами, факелами и ломами на улицах. В Птице нет злобы — одна рациональность, разумная и ледяная. В Птице вообще ничего нет, кроме чрезвычайного ума. Птица — право имеющий. Они — твари дрожащие. Гори всё к чертям, гори! Гром сидит верхом на Серёжиных бёдрах, не давая двинуться с места, держит его руки над головой, крепко-крепко прижимая запястья к полу, смотрит ему в глаза, дышит через раз. У Разумовского на губах всё та же усмешка, перед которой Игорь чувствует себя бессильным. — Перестань! Хватит ржать! — задыхаясь, говорит он и сильнее стискивает чужие запястья. — Серёжа, ты меня слышишь? Сука, пожалуйста, услышь! — Гром давится собственным отчаянием, с каждой секундой всё яснее понимая: он проигрывает и, что самое обидное, совершенно бесславно и едва не в сухую. — Уходи, Птица, — он переходит на полушёпот, вдруг отпускает руки Разумовского и кладёт ладони на его щеки, судорожно и с нажимом оглаживая большими пальцами скулы. — Уходи, Птица. Уходи, Птица, — повторяет, как будто заклинание, и всё не разрывает зрительного контакта, что-то суматошно разыскивая в глазах напротив. Чужой взгляд вдруг яснеет и теплеет, лёд грубой рациональности в нём оттаивает, трескается. Игорь мало-помалу начинает узнавать Серёжу, несмотря на этот идиотский костюм. И, кажется, начинает верить в книжную силу любви и прочую ерунду. У Разумовского нижняя губа и правая бровь рассечены, под носом кровь запёкшаяся, на щеках — ее разводы вперемешку с какой-то грязью. О вечно идеальной причёске и говорить нечего — волосы уже и на волосы не похожи. Гром прислоняется своим лбом к его, прикрывая глаза и наконец нормально вздыхая. Пылающий город и несчетное количество смертей на секунду перестают волновать. Он, кажется, только что спас что-то большее, чем город. — Прости, дорогуша, — шёпотом выплёвывает Птица, и в следующее мгновение Игорь перестаёт слышать хоть что-то, кроме звона в ушах от резкого и сильного удара чужого лба о собственный. Не стоило забывать, что Птица — не идиот. И, видимо, отличный актёр. — Серёжи тут больше нет, — Птица выбирается из-под него, встаёт на ноги, и Гром не успевает сделать того же, получает коленом в челюсть и носом чужого ботинка в живот со всего размаха и — влетает спиной в стекло. Он и не знал, что эти панорамные окна такие хрупкие, что разбиваются вот так вот просто — только ударь (или ударься) посильнее. — Я ведь сказал: никто не сможет мне помешать. Даже ты, — говорит Птица уже в пустоту и сплёвывает кровь. Всё, о чем успевает подумать Гром, летя с высоты сорок-какого-то-там этажа, — Птица, может быть, и прав: Справедливость любит, когда ради неё идут на жертвы.

***

— Игорь Гром был человеком чрезвычайно умным, смелым и принципиальным. Он был профессионалом своего дела, и он был тем, кто не солгал бы, сказав, что вершит правосудие и стоит на страже порядка. Его методы были радикальны и отклонялись от устава — но они были действенными, и они лишь с каждым разом подтверждали: он был готов жертвовать собой ради других. Он погиб как герой, не побоюсь этого слова. Последнее его дело — а оно именно «его» — не было бы раскрыто вовсе, если бы не его смелость и самоотверженность. Он был всем нам дорог. Он был кому-то другом, кому-то — наставником, а кому-то — примером для подражания. Я сегодня хороню не чудесного сотрудника и не легенду правосудия — я хороню названого сына, которого, несмотря на все разногласия между нами, я любил, как своего. Гроб зарывают в землю пустым под глухие рыдания и перешёптывания. Хоронить было особенно нечего, а если бы хоронили то, что было, вышло бы сплошное святотатство. Игорь Гром посмертно награждён какой-то мулькой, которая на том свете ему уже ничем не поможет. Полковник Прокопенко, верящий в теорию переселения душ, про себя желает ему стать в следующей жизни художником или актером — лишь бы что-нибудь подальше от полиции и криминала. Сергея Разумовского признают особо опасным преступником, объявляют психически нездоровым и отправляют на лечение в психиатрическую больницу. Если честно, сдают на опыты — Рубинштейн заинтересовывается его случаем почти маниакально. Отвоевав у Птицы главенствующее положение, Разумовский понимает, что Игорь был прав, когда говорил, что справедливости в чистом виде не существует, и всегда будут и «за», и «против». Птица говорит, что это чушь, и превращается из защитника в искусителя.