В тихом омуте черти водятся.

      Оно обволакивает тебя своими холодными руками. Закрывает рот и не даёт и слова вымолвить. Сжимает запястья до боли, до белых пятен, а ты не знаешь куда деться от него. Теперь у этого имени нет, врачи в этом месте не заикаются про это даже. А ведь раньше звалось оно ласково, так нежно. Олежа. Сейчас же Олежа создаёт лишь мерзкое ощущение страха, будто где-то совсем рядом что-то желает тебя уничтожить, сделать каким-то ненужным, что ли. А тебе остаётся лишь лежать и шептать просьбы отстать и замолчать. Кто же знал, что самое страшное в твоей жизни имеет форму самого лучшего в ней же.       И кто же у тебя спросит, почему ты таким стал? Никто и не вспомнит все твои обиды, все твои шрамы. Скажут, мол, бедный! Тихий такой был! Ну никак не ожидал, что он способен на такое! Да и забудут.       Так чего же ожидать-то? Вы и довели, безразличие и людской нрав ваш. Всякий жалуется на свою жизнь, да и на чужую тоже. Все бедные, всем чего-то не хватает, всех поддержать надо! Ты главное помни, что все в сторонке всегда стоят, других ждут. Люди немощны, а ты всесилен. Почему-то это была единственная мысль, которая не отпускала, сидела в голове, вырастила глубокие корни и зацепилась ими за мозг, обволакивая, сдавливая и вытесняя другие.       Чумной доктор закрывал глаза на это, делал вид, будто никакой навязчивой мысли о какой-то там всесильности не существует, ведь встал на путь истины, на путь очищения этого мира от скверны. И думая об этом, он покидал то место, где догорал тот богатый ублюдок, чья дорогая одежда, кожа, мышцы и кости догорали в алом пламени, медленно вытесняя его душу в небытие, скитаться по темным коридорам, бродить по бездне и думать над своей жалкой жизнью и дерьмовыми поступками. А после, ты влепил этому Олеже пощёчину. За слова, за действия, за причинённую боль. Но люди вокруг смотрят так странно. Без осуждения, без страха. Скорее с недоверием и непониманием. Неужто впервые не всё равно на мимолётного прохожего, чьё лицо вы даже не запомните?        А потом Разумовский весь день ходит с разбитой губой. И одному лишь богу известно, как он получил эту рану. А может и не богу, а дьяволу вовсе. И только этот же самый дьявол знает, сколько времени прошло с того момента, когда Серёжа последний раз приходил в себя. Олег Волков мёртв, уже год как, в Ираке умер. А на полу лежит майор Игорь Гром, с разбитой головой, ну и рядом банка, которой эту голову как раз и пробили. Прекрасное дополнение к этому зрелищу. А голос этой твари так мерзко шепчет, прям над ухом, что, мол, поймают тебя, Серёженька, в тюрьме проведёшь остаток этой жизни. И Серёжа слушает, одевает майора в свой дорогущий костюм чумного доктора, да и выставляет куда подальше. А тварь продолжает, требует сделать запись на случай, если поймают, требует прятаться, готовиться. А Серёжа мальчик послушный, он делает, ведь так будет лучше, верно?       Снова очнётся. Но не он это, не ему принадлежат слова. А тварь говорит, его голосом, с его особыми интонациями. — Ну сам посуди. Ты сбежал из участка, устроил теракт, беспорядки на улице! А потом напал на самого Сергея Разумовского!       И так тянет мерзко. Внимание привлекает, запугать пытается. И ведь получается.       А Серёжу в психиатрическую больницу отправляют, лечиться. Да приговаривают, мол, как так можно? Не ожидал от него такого! Тихий был мальчик, добрый! Правильно говорят — в тихом омуте черти водятся.

В тихом омуте черти водятся.

И имя им отныне Птица.