Не проснуться

«Я вижу тебя каждую ночь, и каждую ночь я мечтаю не проснуться» Существует ли Акааши для чего-то? Есть ли у него причина? Его причина – Бокуто. Его смысл – Бокуто. И, как водится в этом мире, ничто не идёт, как должно. Ничего не идёт, как хочется. Акааши начал подозревать, что реальность его жестоко простебала... в самом начале ещё. Для начала, если бы он подозревал, что Бокуто реален, – пил бы чёртовы таблетки. Весёлые таблеточки от шизофрении. Не боялся бы, что они сотрут из его жизни живые-живые сны, которые дороже того, что происходит вовне. Поэтому Акааши проживает каждый день лишь для того, чтобы вечером лечь в кровать и провалиться к Бокуто. Акааши научился делать все быстро, в спешке. Чтобы можно было дольше спать. Чтобы можно было дольше жить. Чтобы можно было ближе к Бокуто. «Бокуто-Бокуто-Бокуто» – ритм его сердцебиения. Акааши без Бокуто нельзя. Безбокутность? Противопоказано! При неисполнении – кара в виде потери смысла жизни. Акааши засыпает. Акааши видит Бокуто. Они счастливы. А потом Акааши просыпается. Он мечтает не проснуться. Да, так просто – взять, и не проснуться. Остаться в своём счастье, в своём всём. Википедия говорит, что это – эскапизм. Мозг говорит, что эскапизм, помноженный на психическое заболевание – не очень хорошо. Бокуто говорит: «Выглядишь так, будто очень не высыпаешься». Акааши говорит: «Всё хорошо». У него вечный недостаток Бокуто и восполнить его сложно. Восполнить его невозможно. Так уж работает любовь. Каждый-каждый-каждый день пропитан ожиданием расставания. Неприятным, обреченным ожиданием. Но, когда он целует, обнимает, ласкает и трогательно цепляет их ладони в замок... Тогда Акааши легче. Когда разрешено бесстыдно плавиться и стекать воском по чувствительный донельзя коже, когда для облегчения нужно всего ничего – расширение границ вдвое, разбитый небесный купол, рухнувшее в объятия Акааши светило, а потом – ещё немного воздуха, пожалуйста. Никогда до этих моментов Акааши не имел понятия, что находится выше неба. В них понимает, что сам он там прочно обосновывается. Когда Бокуто туго к нему жмется, вжимается, вплавливается, Акааши чувствует на кончиках пальцев всю эту л-ю-б-о-в-ь и каждую ссадину, царапину, шрам. Когда они вместе, звёзды включаются синхронно с щелчком в голове Акааши, а бесконечность кусает себя за хвост и превращается в ноль. Чистейший. Когда их обоих беспощадно ведёт, уводит, и они падают вместе. Акааши теперь не один. Мысль о том, что лишь ему позволено видеть Бокуто таким, что-то ломает в грудине, и это не ребра. Мысль о том, что Бокуто позволяет себе всхлипнуть в поцелуй, обвить руками и бесстыдно, до неприличия развратно тянуть его имя напополам с резкими вдохами-выдохами. Это запредельная самоотдачаа, чистое сумасшествие, и каждый раз это повторяется. И это нельзя даже назвать сексом. Это не секс, это «сладко и жарко, тараканы в грудине, мёртвые пташки в затылке, да, там, прямо за отпечатком последнего поцелуя», это «ни вкуса, ни цвета, только эфемерный запах пыли летней дороги и рваных облаков», это «звёзды в зрачках, солнце в кармане». Чистый драйв, оголённый провод, никотиновая зависимость, мазохизм: толчок, разряд, стон, ожог. Вот, что это, а не слишком простая и неконкретизированная л-ю-б-о-в-ь или секс. Это что-то большее. Что-то, что стоит проебанной четверти суток.