Снова не ты

В по-утреннему пустых коридорах больницы шаги звучат гулко и звонко. Игорь специально попросил назначить себе самое раннее время для посещения: чем быстрее со всем покончить, тем проще. Да и спать подолгу у Игоря больше не получается даже в выходные. За окном плещется привычная серая хмарь. На миг Игорю мерещатся в ней всполохи темно-красного, но он не присматривается, отводит глаза. — Вам сюда, — говорит невысокая молоденькая медсестра. — Вы уверены, что… — Да, — обрывает ее Игорь. — Не нужно его ничем накачивать, и смирительная рубашка не нужна. Я справлюсь, если что-то пойдет не так. Медсестра явно недовольна его решением, но не спорит. То ли из уважения к полицейскому удостоверению, то ли у Игоря совсем отчаявшийся взгляд. На миг кажется, будто лампа на потолке отливает красным. «Нет», — говорит себе Игорь и снова отводит глаза. — Это не займет долго, — уверенно врет он. Игорь не знает, сколько это займет. Он открывает дверь, и за ней все ослепительно белое. Только волосы у Разумовского рыжие.

***

Игорь любит смотреть на Сережу, когда тот спит. Звучит это, конечно, паршиво, будто он какой-то чокнутый сталкер, но правда же нравится. Особенно сейчас, когда в окно заглядывает мутно-желтое солнце, высвечивает его белую кожу с бледными веснушками и золотит рыжие волосы. Игоря всегда тянуло к рыжим девчонкам. Теперь, выходит, что и не к девчонкам тоже. Хотя, наверное, дело все-таки в Сереже. Он такой один во всем Питере, а, может, и во всем мире. А может, Игорю просто не хочется признаваться себе в извращенных вкусах, но ведь до Сережи в этом смысле и правда ни с кем и никогда. А тут хотел бы устоять, да не вышло. Как у них все началось? Быстро и страстно. Сережа казался скромным, даже слишком, однако когда они впервые остались наедине, вдруг совсем поменялся. Он первым полез целоваться, нахально усевшись на колени, затем сам стащил с Игоря брюки и буквально заставил оттрахать себя до отключки. С утра, рассматривая покрытую засосами шею, Игорь решил, что хочет повторить. Сережа был только за. Так, кажется, у них все началось. Сережа тем временем сонно потягивается, и Игорь не может сдержаться: нежно прижимается к нему со спины, утыкается носом в горячую шею и целует, еле ощутимо прикусывая кожу. — Я сплю, — шепчет Сережа, однако то, как он активно подается навстречу и трется задницей, намекает на обратное. — Извини, придется тебя разбудить. — Игорь целует Сережу за ухом в одному ему известное чувствительное место и наслаждается тем, как тот вздрагивает. Но серьезно, как у них все началось? Было же что-то еще, что-то… другое. — Поцелуй еще, — просит Сережа так сладко, что если б у Игоря не встал до этого, точно бы встал сейчас. Игорь послушно целует его, сонного, теплого и такого податливого, слышит, как учащается его пульс, а с губ рвутся тихие стоны. Если бы только не этот идиотский красный свет, все было бы совсем хорошо. Если бы Сережа не смотрел на него с таким отчаянием, если бы не плакал так горько. Когда он такой, Игорю стыдно, что он не смог его спасти. Красный свет становится ярче, от него голову разрывает болью, но Игорь терпит. Сережа седлает его бедра и смотрит желтыми глазами. — Превратись обратно, — просит Игорь. — Дай мне побыть с ним. «Превратись» — не совсем правильное слово: Сережа не превращается ни в кого другого, но все же это не он. Вернее, Игорю хочется думать, что это не он, что настоящий Сережа где-то спрятался, но он найдется, и они будут вместе, как идиоты, до старости, пока смерть не… Сережа смеется, и его смех похож на птичий клекот. — Есть только мы, — говорит Сережа. — Его больше нет. Он нагло облизывает пальцы Игоря и трахает себя ими, жадно и торопливо, и у Игоря не выходит притворяться и врать себе, будто он совсем не хочет его таким, на все готовым, на все согласным. Хочет, конечно, до безумия хочет, и оттого грубо укладывает на лопатки и подминает под себя. Раз так, раз по-настоящему, по-хорошему больше нельзя, хоть удовольствие получит. В одном нельзя себе врать: Сережи здесь больше нет. Это кто-то другой. Что-то другое. Игорь просыпается резко, в самой середине сна, когда тот, кто притворяется Сережей, легко принимает в себя его член. Игорь дрочит себе быстро и бездумно, и только кончив, разрешает себе вспомнить, что Сережи у него никогда не было. И не хотелось даже. Смешно, конечно: Игорь действительно не думал о таком, он не хотел мужиков и не хотел Разумовского, он просто обезвредил опасного преступника, который умело притворялся. У подсознания странные игры. Вот только Игорь знает, что Сергей Разумовский не притворялся, и это все портит. Возможно, он даже знает, что Разумовский не безумен. Сны снятся каждую ночь. В них слишком много красного света.

***

— Игорь! — Разумовский порывисто встает и идет навстречу; в белой широкой пижаме он выглядит совсем худым, бледным и потерянным. — Я боялся, что это снова не ты. «Снова не ты», — мысленно повторяет Игорь. Кто же такой приходит к Разумовскому? Он снова чувствует свою вину — за то, что не сумел вовремя остановить его. Пора уже отучить себя от мысли о том, что Игорь Гром способен предотвратить все на свете, включая чужие отъезды башки. Они садятся по разные стороны стола и молчат. Разумовский смотрит исподлобья и робко улыбается. — Со мной хорошо обращаются, — говорит он, хотя Игорь ни о чем таком не спрашивает. — Лучше, чем я заслуживаю. Мне жаль, что я… — его голос становится совсем тихим. — Я плохо помню то, что совершил. В чем меня обвиняют. У Разумовского такое растерянное лицо, что Игорь на миг сомневается в справедливости приговора, но только на миг. В самом деле, Игорь видел все своими глазами, он не чокнутый, он нормальный — в отличие от Разумовского. — Я больше снов не вижу. — тот снова говорит невпопад. — Жаль, они у меня очень яркие были. Нет. Он говорит это очень вовремя. — Зато я вижу, — бросает кто-то другой. — Вижу твои сны, Игорь. С потолка льется красный свет. «Я нормальный», — думает Игорь и понимает, что, кажется, врет себе. «Уйди, — хочется сказать Игорю, — уйди и дай мне на него посмотреть, я ведь его совсем не вижу, ни там, ни здесь. Здесь нам не стоит часто видеться, а там есть только ты». Но если спугнуть, тварь ничего не расскажет, и все будет напрасно. — Я не насылал на тебя эти сны, — говорит кто-то другой, словно бы услышав мысли Игоря. — Я тебе чем-то понравился. Я — или он? А может, я вру все. Может, и насылал. А может, некоторые виды безумия заразны. Смех у него снова какой-то птичий. — Чего тебе надо? — спрашивает Игорь. — Думал, ты спросишь, что я такое. — А мне плевать. Не стоило, наверное, так говорить. Пренебрежение наверняка задевает подобных тварей — но, похоже, не эту. — Мне нужен хаос. Нужно, чтобы было весело. Нужно, чтобы тряпка страдал, потому что он жалкий. — Он не тряпка. — Игорь не знает, зачем спорит, все слова звучат глупо и наивно. — Он умный, талантливый… Он мог стать нормальным. Счастливым. — А стал мной. Смешно. Игорь наконец поднимает взгляд. Желтые глаза смотрят на него с интересом. — Чем он лучше меня? Почему ты так беспокоишься? Он ничтожный, поверь. Ничего бы без меня не смог. — Ты никогда не поймешь, чем, — честно отвечает Игорь. — Даже не пытайся. В тишине слышен шорох огромных невидимых крыльев. — Наверное. Впрочем, какая разница. Красный свет гаснет. У Разумовского совсем отчаявшийся взгляд, его тонкие руки трясутся, и Игорь чувствует себя отвратительно беспомощным и слабым. Его все еще не тянет к мужиками и к Разумовскому тоже не тянет, но его до давящей боли под ребрами хочется спасти. Его обкусанные дрожащие губы хочется поцеловать. Почему-то кажется, что тогда Разумовский перестанет так трястись. Но Игорь, разумеется, не целует его. — Тебя вылечат, — говорит Игорь, просто чтобы не молчать, и неуклюже сжимает ладони Разумовского в своих. — Это просто болезнь, и она пройдет. Ты только не сдавайся, пожалуйста. Разумовский смотрит на него покрасневшими глазами, грустно улыбается и качает головой: — Но я не хочу, чтоб болезнь проходила. Кем я буду без нее? Вернее, без него. От красного света режет в глазах. Игорь малодушно жмурится и вскакивает со своего места. Он должен уйти сейчас, чтобы запомнить Разумовского, а не того, другого. Тогда, может быть, эти мучительные сны наконец закончатся. Игорь знает, что не закончатся. Тот, другой, любит мучить и много знает — и об Игоревом комплексе бога, и о том, что Разумовский зацепил его с первой встречи, и о том, что не всем чувствам нужно давать ход. Медсестра ушла, не стала дожидаться. Игорь стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу, и видит в сизом тумане алые всполохи. Ему отчаянно хочется вернуться — туда, где не было этих снов, туда, где он не знал Разумовского, туда, где тварь не смотрела на него желтыми глазами. Туда, где он не думал, глядя в эти проклятые глаза: снова не ты.