дикобраз в комоде

из раскрытой ладони я отпускаю жука пусть он летит куда хочет дзёси.

карнавальная кобра

Лезвие, которым Хэ Тянь впервые вспарывает вену, хранится десять лет в жестяной коробке. Он не создаёт вокруг лезвия видимого культа, не боготворит и не молится на него, даже не открывает коробку с изображением кобры, в которой оно лежит. Просто иногда вспоминает. Мысленно разбирает жестянку и острую пластину на молекулы, думая: «Смерть от такой крохи — безрадостный отпечаток на репутации всего семейства». Хэ славятся изощрённостью в гибели и похоронах. — Тебя чё, страдать прикалывает? — спрашивает Шань, поворачивая крышку и вынимая ржавчину. Это, оказывается, было так просто. Или Шань безнадёжно смелый. — Люди рисунки хранят, хуйню из клея и блёсток всякую, а не такое. Кобра пялится на Хэ Тяня. Она слегка зарыжела, к глазу прилип осколок цитрусового леденца. Всё в итоге сводится к рыжему. Иронично. — Где ты откопал её? — В комоде шарился, — Шань давит зевок, — носки искал. Те дебильные, с кошатиной, которые Цзянь подарил. Холодно тут. Он болтает и прикладывает лезвие к запястью под немигающим наблюдением Хэ Тяня. Если надавить чуть сильнее, то потом можно просто прижать рану ватой и подождать. Само пройдёт. Особой боли не будет. Если лезвием проскользить перпендикулярно лучевой кости, то придётся лезть за аптечкой. Если параллельно — за номерком похоронного бюро. — Хочешь попробовать? — Чё? — оранжевая линия над глазом изламывается. О, реально удивлён. — Шутка, малыш, — Хэ Тянь обхватывает руку Шаня, выталкивая из пальцев лезвие и целуя костяшку. — Я заварил пуэр, идём греться. От Шаня несёт лаком для волос. Тревожный запах: каждый спектакль, каждое выступление времён школы источало тот же привкус химии. Поэтому, когда Шань допивает чай, Хэ Тянь тащит его в ванну, моет веснушчатую шею, хвалит за урчание (тихое, непривычное) и целует на стиральной машинке. Забивает в угол, по-королевски дерзко поглощая контроль. В глазах горячо: раздражены. С волос капает. Спина Шаня кривая и покрасневшая, а укус на плече похож на драгоценность. Оба кончают на стену. Блин. Хэ Тянь задевает локтем подставку, и шампунь с манэки-нэко на этикетке валится на голову. — Ты моешься шампунем для кошек? — Да. Цзянь притащил. — Ебать, ну. — И тебя им помыл. — Убью, паскуда. После секса Хэ Тянь всегда без сил. Он падает на постель, залипает в документалку об империи инков и сохраняет энергию. Шань активный, потому что бешеный. Таскается с продуктами, курит и готовит пиццу. Если Шань — энергия, а Хэ Тянь её бережёт, выходит, что он бережёт Шаня?  На душе неожиданно… пусто. Никак. По руке, от плеча – к пальцам, пробегается паук. Хэ Тянь апатично его стряхивает. Чёрт, вообще-то стоит убраться. Чёрт, вообще-то стоит жить. Шань — адский феномен. Он всегда скуривает сигареты до конца, хоть и задыхается от дыма, любит пацанские фильмы и не умеет считать в голове. Никогда не купит кроссовки на липучках, потому что помешан на вязании, но обматывает щиколотки шнурками вместо того, чтоб заплетать их бантиком. Он повёлся на подкаты Хэ Тяня. А Хэ Тянь, слезший с кровати, теперь стоит рядом с ним и держит нож на уровне лба. Он знает, как срезать скальп. В теории. Это непросто и кроваво, но руки не дрожат. Шань безразлично поднимает взгляд. На столе перед ним миска с супом и яблоко. По-детски мило. Он доедает суп, спрашивая: — Чё это? — Я, — нож опускается ниже, к животу Шаня, и всё ещё висит в воздухе. — Да уж вижу. — Я идиот, малыш. — Мне не до твоих заёбов, — каждый раз говорит он, прежде чем заняться его членом. Не в этом случае. — Выглядишь еле живым. — Освещение, — пожимает плечами Хэ Тянь, всего лишь кромсая яблоко. — Иди спать. — Я насмотрелся страшилок и не усну. — Да хватит рубить его, — Шань вытаскивает слякоть, которая осталась от фрукта, и бросает её в раковину. Мерзость. — Он мёртв, не смотри в его сторону. Это вряд ли. После поножовщины отца с каким-то авторитетным перцем Хэ Тянь догадался, что ножом так просто не убить. Большинство тупо выживает. Смотря где резать: крупнейшая артерия (в шее или в паху), рассечённая напополам, успешно отнимает жизнь. Люди, растения и животные живучие, поэтому резать нужно долго. Хэ Тянь отбрасывает нож к слякоти и хватается за голову. Шань наконец-то вздрагивает. — Хули тебя яблоко из равновесия выводит?! Вали спать, серьёзно, я приду скоро. «Это должно было быть не яблоко». В постели у Хэ Тяня мёрзнут ноги, болит кишечник и едет крыша. Телефон включен, наушники около виска. Тревога кусается — наравне с патологией, а обманчивое ощущение пустоты проходит, когда Хэ Тянь доходит до раковины и блюёт во фруктовую слякоть. Шань мается рядом со стаканом воды. — Траванулся, наверное, — бубнит он. «Представил, как срезаю твой скальп». — Наверное, — соглашается Хэ Тянь. Шань — дикобраз в комоде. Такие не должны существовать. Хэ Тянь разглядывает его царапины на подбородке, его уши, красные от острого супа, его целиком. Шаня много. Бесконечно. После секса он шустрый, и Хэ Тянь никогда не стал бы его беречь, как энергию. Он понимает это, когда получает быстрый поцелуй в ресницы. Выблеванную пустоту заменяет раздражение. — Я помню тот день, — Шань маячит перед ним огнём вместо головы, — когда ты вёл себя крутецки странно. Ты всегда немного ебанутый, но в тот раз даже Чжаню стало не по себе. Я думал, может у тебя рак, или тебя кишками вырвет, или ещё что-нибудь, а ты просто поцеловал меня. Впервые. Потом ты снова напугал всех, когда заговорил о петле. Знаешь, как муторно успокаивать Цзяня? Так ещё и с тобой надо было… быть. Хэ Тяню становится теплее. — Короче, теперь не по себе мне. Ещё теплее. — Валяй, Тянь, о чём ты думаешь, пока я не свихнулся. Горячо. — Давай совершим двойное самоубийство? Глаза Шаня — это рамки, которые утыканы золотыми ресницами и пеплом. Когда Шань жмурится, то у него получается клетка для дикобраза. — Я уж было решил, что это я с ума сошёл. Хэ Тянь падает на подушку онемевшей головой, признавая: — Кажется, меня прикалывает страдать. Когда Шань смотрит прямо, как по линейке, на коже появляются ожоги. Даже рот остаётся беззубым и мокрым от крови, хотя это невозможно. Хочется молока. — Давай съездим к обрыву, малыш. — Ты только что предложил двойное самоубийство. Пистолет тебе ещё зарядить? Держатель для штор снять? — Не утрируй, я просто, — реально же это предложил, — пошутил. Мне нужно развеяться. Ты когда-то обещал со мной на пикник сходить. Купим кофе. Недосып и кофеин приводят к видениям, а нож — к гортани, поэтому Шань всё-таки соглашается на первый вариант. Его взгляд бьёт по скулам. Выпрыгивает, как животное из ящика. Неплохое сравнение. В пальто Хэ Тяня поместится труп, но он хранит в нём только коробку с коброй на крышке. Не культ, как же. Лезвие ощущается аж сквозь жестянку. Трава у обрыва примятая, в бумажный стакан кофе заползает жук. Тонет, обжигаясь. Шань поздно его вытаскивает и садится прямо на край обрыва, расчёсывая бровь соломинкой. Хэ Тянь расхаживает позади. Вода внизу чёрная, а скопление звёзд смахивает на клыки. «Откусите мне шею», — просит их Хэ Тянь, делая глоток кофе и позволяя свежему ветру залезть в рот. — На, — зовёт Шань, подавая наушник, — садись сюда, чё стоишь? Я знаю, ты в восторге от Дебюсси, так что давай послушаем этого мертвеца. Хэ Тянь расстёгивает пальто и заваливается рядом. Кисть руки проваливается в сухую траву. Наушники у Шаня самые дешманские, Clair De Lune трещит, но это приятно. Будто веточки или кости. — Не понимаю, почему ты никогда не боишься, Шань. — Если ты о своём поведении, — он делает глоток, напрочь забывая о побывавшем в кофе жуке, — то я, типа, привык. — Я тебе не надоел? — Ещё как, — кофейный напиток остаётся в разломе нижнего зуба. Лужа. Грязная лужа, целовать будет противно. — Ты эгоистичный, мажористый, странный чел без граней. И если ты когда-нибудь захочешь меня по-серьёзке убить, тебе… Наушник вырывается из уха (красного от острого супа), когда Хэ Тянь сталкивает Шаня в обрыв. Куртка с нашивками хрустит. Будто веточки или кости. Это всё так же приятно. Чёрная вода не рыжеет, но звёзды, похожие на клыки, разбиваются от удара тела. Хэ Тянь кладёт подбородок на колени. Вытаскивает наушник, оставляет его на плече, чтобы Clair De Lune потихоньку пробивала голову. Мороз разрастается в мозгах. Коробка с ликом кобры открыта, внутри будто месяц луны. Хэ Тянь вжимает кулаки в глаза, а его крышу снова сносит. Буквально: родная веснушчатая лапа скашивает голову в сторону, уродуя лицо. — Выбрался, значит, — если Хэ Тянь улыбнётся, у него вывалится окровавленный язык. Шань, ледяной и ошарашенный, по-бесовски кричит: — Ты скинул меня? Скинул, блять? Ёбнутый, просто ёбнутый и невыносимый! Щека опухает: Шань бьёт по ней ещё четырежды. Он зол, он растерян, он на иголках, он дикобраз. — Прости, — Хэ Тянь хрипит, выплёвывая сгусток на ладонь и растирая его об острую траву, — мне всегда хотелось кого-нибудь убить. — Понравилось?! — голос Шаня режется и колется; адекватная реакция, а Хэ Тянь так надеялся на ответное безумие. — Мог бы сказать, типа, отвянь от меня, давай разойдёмся, забирай свои шмотки, я тебя не люблю! Убить захотелось? Начни с кого попроще! Хэ Тянь закрывает уши руками. Как ребёнок. Шань вытаскивает ключи из его кармана и яростно отпинывает коробку с коброй в воду. Это его лучшая помощь. Хэ Тяню мгновенно становится легче: он перестаёт обнимать голову и оглядывается, не находя рыжую башку. Он спокоен. Расслаблен. Что ж, не очень-то мгновенно ему полегчало, но хотя бы ушедший Шань спасён. Хэ Тянь сидит в черноте, копаясь в острых стеблях и обжигаясь об холод. — Приве-ет, — пытается улыбнуться он, когда по ладони карабкается паук. Тончайшие конечности щекотные и хрупкие. — Назову тебя Лямбдой. Он растирает паука в пальцах, встаёт, отряхивает пальто, делает лёгкий наклон вперёд, как влюблённый джентльмен на карнавале, и этого поклона хватает, чтобы рухнуть вниз. И страх, долгожданный и кровожадный, говорит ему в разбитое лицо: «Можешь начинать кричать».