Мы справимся?

Сегодня лил дождь. С утра и до самого вечера, не переставая. Мысли-жучки, медленно перебирая лапками, жалили мозг. Капли падали на плечи. Я отошëл подальше и поправил ящик, который только что с трудом дотащил. Начальник окликнул меня. В последние недели мужчина не был доволен мной: – Пацан, что с тобой такое? Будешь и дальше носом клевать – вылетишь, – почему-то этой мысли он усмехнулся. Постоянная усталость, головная боль, рассеянность, неспособность сосредоточиться на работе. Если говорить точнее, на работах - без них мне не обеспечить лечение сестре. Платили копейки. Сам я еле сводил концы с концами. Конечно, я сильно уставал. Иногда по утрам не хотелось открывать глаза. Мне тошно осознавать, что начинается новый день, который пройдет абсолютно так же, как и сотни других: ничем не будет выделяться среди вереницы предыдущих. Дни, недели и месяца слились в единую черную массу, не дающую продохнуть. Конечно, он недоволен. Ещё бы. Я знал, что долго на этой работе не продержусь. Признаться, последние тридцать минут я просто тянул время, бессмысленно поправляя и без того правильно стоящие ящики. Сестра не вставала с кровати уже год. Ей требовался уход, но сиделку позволить мы не могли. Родители умерли год назад в аварии, которая и приковала девочку к кровати. После девятого класса пришлось бросить учебу, хоть учителя и пророчили мне светлое будущее, но началась другая, новая жизнь. «Выживание», - ехидно подсказал внутренний голос. Я это понимал и лишь усмехался на учительские замечания: - Ты многого добьешься, Кирюша. Результаты и правда были блестящие, даже в колледж успел поступить. Прошло два года с того дня, когда женский голос в трубке равнодушно, с толикой усталости, оповестил о скоропостижной кончине родителей, о тяжёлом состоянии Аньки. Я ухватился за новость о сестре, будто она была палкой, протянутой тонущему в зыбком болоте человеку. Тогда Анька, находящаяся в критическом состоянии, пошла на поправку, но сейчас ей намного хуже. Врачи руками разводят. — Можете попробовать экспериментальный метод, — проговорил пожилой мужчина, протягивая ручку. У него были седые волосы и очень доброе, но при этом серьёзное, что ли, лицо. С него будто Куприн писал. Этакий «чудесный» доктор. — Попробуйте, Кирилл. Шансы есть, нужно действовать.  Я смотрел в его лучистые голубые глаза и мне так хотелось поверить, хотя бы на секунду представить, что чудеса и впрямь существуют. Я подписал договор. Ничего не помогло. На одни только лекарства уходила половина заработка. Бывали моменты, когда она, сжимая мою ладонь своей ужасно тощей, какой-то эфемерной рукой, заглядывала своими тусклыми, будто у куклы, неживыми глазами в мои, и c надрывом произносила: –Прости, что жизнь тебе травлю. Смотреть на тебя больно, Кирюш: убитый весь, а ведь это я виновата, всё я. Лучше бы и меня не стало, лучше бы… Я ненавидел себя в эти моменты. Её тоже. Не осуждайте, мне безмерно за это стыдно, но как же сильно я её ненавидел. Как Анька могла говорить о таком? Я ведь делал всё, чтобы она продолжала жить. Сам жить уже не хотел.Но я знал, что никогда не смогу оставить еë одну. «Вот бы заснуть и больше не проснуться». От этой мысли мне становилось мерзко. Как я могу желать этого? Я не понимал себя. Мне нельзя терять работу, ни одну из. Потеряю работу — потеряю Аньку. В перерывах я успевал на минуту зайти в квартиру, чтобы удостовериться, что всë в порядке.  Повернул ключ в замке, открыл дверь. Из квартиры повеяло болезнью. Два запаха: медикаменты и желчь. Хочу уйти. Ненавижу. – Я дома, — голос сорвался, я прошел в комнату. Она только измученно улыбалась. Я понимал, что даже говорить для нее сейчас – тяжëлый труд. Господи, Ань… Ком подкатил к горлу. Я нервно пригладил рукой очень коротко остриженные волосы. Она поняла будто: – Хочу тебя обнять, — у неë слишком тихий голос. Хриплый от того, что молчала долго. Я наклонился ближе, поправил подушку, чтобы спина не упиралась в твердую поверхность спинки, и осторожно обхватил её руками. Какая же худая. – Прости. За что Анька должна меня простить, я не понимал. Мы справимся? *** Она умерла без боли. Просто закрыла глаза и ушла в один из морозных дней декабря. Была уже совсем холодной, когда я нашел её. Казалось, что Анька спит. Она не спала. В тот день я понял, что остался совсем один. На похоронах смотрел на черно-белые фотографии, припорошенные снегом. Я смахнул его, пальцы обожгло холодом. Слеза покатилась по щеке, но тут же высохла, будто еë и не было. Нет, не плакал. Как же. Моим страхом всю жизнь было одиночество. Я боялся остаться один, поэтому смерть сестры не принесла мне облегчения. Я любил её. Её задорный смех, каждую её привычку, каждое движение. Мне вспомнилось детство. *** Анька, сидящая на скамейке, весело болтала ножками в жёлтых резиновых сапожках. Её светлые кудри вились, она смеялась задорно, оглашая смехом весь парк. – Врешь, всё врешь, братик. Папа сказал, что он точно-преточно существует, – она заискивающим взглядом посмотрела на отца, сидящего рядом. В глазах плясали чëртики. Всë она понимает. Папа энергично закивал головой, вытирая салфеткой её обмазанные сладкой ватой щеки. – Вот видишь, я не придумываю. Папа, пошли на ту карусель? Она взяла меня за руку, и мы побежали к мелькающим вдали ярким флажкам. – Осторожнее! – крикнул вдогонку отец, не поспевающий за нами. *** Мы были так счастливы, так беззаботны. Сейчас от той жизни и следа не осталось, всё мертво. Эмоции, воспоминания. Интересно, теперь они вместе? Наверняка. В последний раз посмотрев на фотографии, я развернулся и ушёл. Хотелось обернуться, но я не стал. *** Преподаватель нудно вещал, даже не смотря в сторону студентов, которые, будто бы в отместку, его не слушали. Лекция шла уже второй час, когда в аудиторию ворвался студент. Я равнодушно мазнул по нему взглядом и отвернулся к окну. Весна.  — Извините, могу я войти? — глубокий голос разнесся по помещению, внутренности скрутило болезненное чувство. Тревожность, чтоб её. Пачка сигарет жгла карман. Закурить бы. Александр Дмитриевич, даже не взглянув на вошедшего, лишь еле заметно кивнул головой. Конечно же, ему всë равно. — Могу я сесть? – шёпотом спросил парень, отодвигая стул. Место рядом со мной всегда пустовало. Одногруппники настороженно ко мне относились. Слишком замкнутый, слишком угрюмый, слишком… Слишком много «слишком». *** Я сидел в кабинке туалета, пытался собрать мысли в кучу. Принял таблетку. Хотел было выйти, но в комнату ввалилась компания студентов. Невольно пришлось прислушаться к их диалогу: — Новенького видел? Ну и чудище, — мужской голос произнёс с насмешкой. В щель я увидел, что их всего трое. Взрослые же люди? Не детский сад, даже не школа… Подобное меня не задевало. — Мне Мор говорил, что у него с психикой проблемы. Шизанутый, короче. Вроде убил кого-то, — громко ответил второй. — Мор много что скажет, а вы, как придурки, верите. Обычный парень, замкнутый просто, — сказал парень с большим плагом в ухе. Потянул ручку двери кабинки на себя, она поддалась. — Ник, ты,— начал было второй, но прервался, заметив меня. Повисла тишина. Я помыл руки и быстрым шагом покинул туалет. *** Я не ответил. Он в ответе и не нуждался. Почему-то улыбнулся и присел рядом. — Слушай, ручки не будет? Ты извиняй, не хотел помешать, — виновато глянул на меня. Я заметил на его белоснежной рубашке след от кофе. Все так же молча протянул ему ручку. Такую же, что была у меня в руке.  — А ты не разговорчив, я смотрю. Меня Никита зовут, можно Ник, — я не понимал, что ему нужно. — Ты? Не представишься? — смотрел Ник до ужаса странно, в ухе блестел плаг. Я хотел было просто покинуть аудиторию, мне было почти больно, когда кто-то начинал со мной говорить, зарождалась паника. Я чувствовал, что близок к срыву. О Боже, когда я стал таким? Мерзость. — Кирилл, — слово далось с трудом, я почти выплюнул его. — Приятно, — он улыбнулся ещё раз, заправил за ухо красную прядь волос.  Глаза защипало от накативших слёз, я сделал глубокий вдох. Почему-то мне захотелось улыбнуться в ответ. Мы справимся?