Спаси меня

— Сколько можно девчонке этой голову морочить? Тебе её совсем не жалко чтоли!? Ты взрослый мужчина, найди уже себе жену нормальн... — сбрасываешь. Телефонные разговоры с матерью в последнее время только так и кончаются. Девчонка. Девочка. Евгения. Женя. Женька. Только Женька, не как иначе. Только ты ее так называешь. Только тебе она позволяет |всё|. В зеркале уборной отражаются глаза. Не ее. А твоей мамы, которая смотрела на тебя, словно на чудовище, когда ты сидел со своей девочкой, откровенно обмотав намертво покрытую татуировками руку вокруг ее бледной шеи. Ты же порядочный. Ты же их познакомил. А она смелая девочка. Она была так открыта с твоей мамой, пока у той будто киношная пелена в глазах, и грустная улыбка, и «беги от него» на кончике языка, и всё. Но она только улыбалась. А Женя улыбалась в ответ. Ты не маньяк. Не убийца. Ты просто человек. Плохой ли[?] «Она же маленькая совсем, успокойся ты уже» Больше ты не видел маму. Больше не хотел видеть. Больше не приходил. А у Жени глазки светятся. А у Жени мандраж. А у Жени все по полочкам. Было. «Как думаешь, я понравилась твоей маме? Почему ты молчишь? Давай в мак зайдём? Ну хва-атит меня игнорировать.» Сжимаешь ее руку так, будто она убежит, если отпустишь. И ты прав. Она убежит. И ты не отпустишь. Целуешь ее холодные пальцы. Уже механически. Уже привычно. Тебя так раздражает ее нытьё. Ты так любишь ее нытьё. А она любит тебя. И пирожки с вишней из Макдональдса. Но она любит тебя больше, чем вишню. Но ты любишь вишню больше, чем ее. А ЕЁ мама не любит ни её, ни тебя, ни вишню. Но тебя особенно сильно. Особенно нет. «Я тебя за решётку посажу!» А у тебя перед глазами решётка кровати. Перила, к которым ты намертво привязывал тонюсенькие запястья ее дочурки, и драл ее так, что... Что сказать нечего. Но тебе всегда было, что сказать. Но ты всегда молчал, глядя в глаза измученной женщины, чуть ли не на коленях молящей тебя исчезнуть. Ты ненавидел ее. А ее дочка на коленях выглядит намного лучше. Ей больше идёт. Женька. Гладишь ее по макушке как-то по-отцовски, пока она наигранно дергает головой, чтобы ты ей не мешал. Не мешал есть ее любимый пирожок. |Чертова вишня|. Чтобы ты не мешал ей делать то, что она хочет. Чтобы ты не мешал ей. Чтобы. А ты любишь мешать. Мешать ее слёзы с кровью прокусанной |тобой| губы. Ты любишь. Любишь, когда она плачет. Когда она умоляет тебя, чтобы ты прекратил «относиться, как к своей собственности». Когда пытается проскользнуть |незамеченной| по чёрному коридору твоей квартиры, а ты не даёшь ей |шанса на то, чтобы спастись|. Любишь целовать ее шею до бордовых пятен, пока она просит купить ей тональник поплотнее, иначе она запретит тебе это делать. Любишь трахать ее без защиты, пока она так бессмысленно отталкивает тебя руками, надеясь на то, что ты передумаешь. На то, что одумаешься. А тебя бесит. Бесит, когда она пытается манипулировать тем, что «случайно» проболтается своим подружкам о вас. Что все узнают. Что все. Что всё...

«Спаси меня...»

От неё пахнет ужасно сладкими духами |подарок лучшей подружки|, арбузной |изредка мятной| жвачкой, мужским |твоим, другого нет| шампунем и новой пудрой из Подружки. Она досталась ей по скидке. Она досталась тебе бесплатно. Отдалась. За так. Даром. От неё пахнет легким табачным |это из-за тебя|, карамельным молочным коктейлем |каждый раз один и тот же|, приторной клубничной смазкой |тоже из-за тебя|. Из-за тебя она перестала гулять со своими одноклассницами. Из-за тебя ее голова забита мерзкими для ее возраста мыслями. Но из-за тебя она начала по-настоящему жить. И за тебя она умрет. Но девочка не хочет умирать. Девочка хочет гулять. Девочка хочет любить. Девочка хочет жить. А ты хочешь девочку. Сильно. Ведёшь ее вдоль вечерней улицы, пока огни так навязчиво лезут в глаза. А она сбрасывает очередной звонок от навязчивой мамы. Она сбрасывает тебе свои фотографии. Она сбрасывает с себя твои руки. |Она сбрасывается вниз... где-то в мыслях|. Смеётся. Говорит. Отбирает у тебя сигареты. Идёт, немного подпрыгивая, улыбаясь, светясь изнутри. Девочка летит. Девочка живая. А ты улыбаешься, |ведь сегодня она в очередной раз умрет, чтобы снова воскреснуть|. Чтобы снова погибнуть. Чтобы ты снова ее убил. Но сейчас жизнь в ее высоком, словно колокольчик, голоске течёт быстро и трепетно. И она смотрит на тебя так искреннее. Так по-настоящему. И она чувствует свою скорую гибель, когда ты вдавливаешь кнопку лифта настолько четко и грубо, что она западает. А Женя на секунду выпадает |из реальности|, как-то рефлекторно одергивая рукава растянутого свитера. И едва накрашенные ресницы опускаются вниз, на бордовые щёки. И короткие, золотистые волосы спадают, не доставая до сжавшихся плеч. А потом она улыбается. Будто этого не было. Будто этого нет. |Будто тебя нет|. — Как в школе дела? Получила что-то? Дергается. Но скорее с предвкушением, чем со страхом. Ухмыляется. Молчит, пока изнутри закрываешь входную на несколько оборотов. На оба замка. На всякий случай. Тебе параллельно, как она учится. Но ты рад, что ей так плохо даётся история и химия. И она знает, почему. Молчит, смотря немного в сторону, пока в глазах настолько пусто, что даже не можешь разгадать, есть ли ей, что сказать. |А ей есть, что сказать|. *** Едва освещённый блеклыми фонарями парк кажется шумнее, чем обычно. Типичные парочки прогуливаются в романтической, мрачноватой обстановке, болтая о том о сём. Вечерний воздух кажется каким-то инородным, слишком много запахов перемешиваются между собой, создавая что-то целое. |Что-то атмосферное|. Пахнет мороженным, хот догами с соседнего киоска, свежей листвой, пивом, пылью, легкой сыростью и табаком. И духами. Разными. Но делая очередную затяжку — лёгкие заполняются серостью и в них умирает всё, что было до. Только особенно сладкие духи все равно остаются. Будто возвращаешься в реальность, и пытаясь поймать такой едкий запах, останавливаешься, легонько развернувшись, делая пару шагов назад, к одной из десятков скамеек. Длинные золотые волосы легонько порхают на ветру, пока тонкие пальцы нервно набирают что-то на тускло горящем экране. Девчонка, лет пятнадцати |если не меньше| на вид, сильно выделяешься на фоне остальных людей, хотя бы тем, что сидит на спинке лавки, а тонкие ноги упираются в часть, на которой обычно сидят нормальные люди. Максимально по-пацански. Но это единственное таковое, что в ней есть. |В остальном, она будто куколка из картонной, ярко украшенной коробочки|. Маленький белый рюкзачок, набитый так, что ели закрылся, потертые джинсовые шорты, невзрачная футболка. Нервное, немного рассерженное лицо. Красноватые, блестящие губы. И большие глаза, с какой-то надеждой сверлящие экран телефона, который прощально тухнет, вызывая в ее глазах больше гнева, чем разочарования. Кладёт его в карман. И поворачивается к тебе, ожидая каких-то действия. Тишина. |Ты не знаешь, что делать|. Она наигранно щёлкает пальцами, с таким же искусственным непониманием смотря на тебя. — Ты что-то хотел, алё? Видно, что кидать такие грубые фразы вот вообще не в ее стиле, ведь даже ее голос звучит уж слишком женственно и звонко. Ты. Почему на «ты». Ты значительно постарше. Но такое обращение скорее даже располагает, чем настораживает. — Что случилось? — С улыбкой киваешь на телефон, пока она безразлично цокая машет рукой, мол «ерунда, забей», и немного отворачивается, поддерживая голову. Садишься рядом, так же, как и она, что вызывается на ее лице ответную улыбку. Но что-то не так. Под ее ресницами. Там не любопытство, не предвкушение. А какой-то заметно приятный интерес. Даже у девушек, которым ты явно нравился, это было не так заметно. И снова вырываешь себя из мыслей, понимая, что уж слишком часто ты там витаешь. — Да я с мамой просто поссорилась, и ушла. Телефон вон сел ещё, даже подруге не могу позвонить, чтобы у неё переночевать.. Протягиваешь ей свой, в ответ на что она немного отталкивает его, покачав головой. — Думаешь, я номер помню.. Молчит. Но конкретно сейчас она выглядит скорее уставшей и измученной, чем разочарованной. |Она чего-то ждёт|. Но мысли будто сбиваются, когда замечаешь на ее ноге длинный красный рубец. Чуть ниже ещё один, поменьше. Потом ещё. Ещё. — Что это? — Я же сказала, с мамой поссорилась... — Видит твою реакцию. Видно, что на такую и рассчитывала. Видно, все так реагируют. И самое ужасное, что в ее голосе даже ничего не дрогнуло. |Потому что привыкла..| — Она тебя бьет чтоль? — ухмыляется, как-то смиренно, будто так и должно быть. Будто так правильно. Проводишь пальцем по алой полоске на бледной коже, не из жалости |она ей не нужна|, а из интереса. Понимаешь, что переступаешь границы. Понимаешь, что она даже просто до себя докоснуться не должна позволять. Но она позволяет. Так же равнодушно. Замечаешь едва заметные мурашки. Замечаешь едва заметные взгляды прохожих. Убираешь руку. А потом она нервно и безрезультатно пытается убрать с лица навязчивые волосы. Бесится. Не наигранно. — Я так давно хочу их состричь. А мама не разрешает. Она много что не разрешает, но мне кажется, уж это я точно в праве решать сама. — Тебе не кажется. Она улыбается в ответ, и улыбается так светло и приятно, будто ты вообще единственный, кто оказался на ее стороне. — У тебя ножниц нет случайно? — смеётся, все так же закидывая светлые пряди за спину. — Нож только. — Ее глаза увеличиваются в несколько раз, но страха в них не грамма. Смеёшься вместе с ней. — Да это так, открыть что-то, поддеть. Я же не маньяк. Смотрит на тебя, будто понимает, что врешь. |Ты не врешь|. И она снова улыбается. Тонкая рука касается твоей, и она берет нож, который, как видно, оказался намного тяжелее, чем она думала. Отдаёт обратно. — Отрежь. — Не дожидаясь реакции, поворачивается к тебе спиной, показывая пальцами уровень, чуть выше плеча. Смеёшься. И она смеётся в ответ, звонко, и все так же, не поворачиваясь. — Ты серьезно? Не жалко тебе, такие красивые. Может ещё подумаешь над этим?.. Видишь, что она легонько вздохнула. Потому что ожидала именно этого. — Ладно, ты вообще извини, что я тебе всякий бред рассказываю. Просто мне и поговорить то особо не с кем. А так, я уже года полтора о каре мечтаю, только мама как обычно пытается влезть туда, куда только можно. Я же знаю, что ты это не сделаешь, — смеётся, — ты же не как я, ты не сумасшедш... Металлический звук въедается в уши, когда оттягиваешь волосы на себя, немного задрав ее голову, и после резкого движения они невесомо падают вниз, пока тишина киношно звенит в ушах. И только некоторые пряди, сцепившись хрупкой паутинкой, медленно помчались по ветру. *** Открываешь ее электронный дневничок |который, как назло, грузится до жути нудно|. Но не разочаровывает. Свежая алая двойка четко выделяется на черно-белом фоне. Сочные алые щечки четко выделяются на ее светлой коже. А она не выделяется среди сотен других девушек, скользящих по пыльным улицам в разные стороны. Но что-то в ней есть. |И это “что-то” меняет всё|. — Это что? Твой голос становится предсказуемо строже, и она ещё более явно отворачивает голову, непроизвольно заправив за ухо волосы, скрывающие легкое розоватое раздражение от твоей щетины на ее мраморной шее. Она едва заметно прикусывает влажные губы, уголки которых заметно приподнимаются, пока эмоции на фарфоровом, будто кукольном и до ужаса детском лице меняются одна за другой. — Прости... Она плохо просит. И она знает. И она понимает |не глупая|. Понимает всё, когда ты набрасываешься на неё, легонько схватив за голову и прижав к своему плечу — |выше не достаёт|. Тонкие руки сжимают твою кофту, а она со всей силы вжимается в твоё тело. Так плотно прислоняется губами к твоей шее |ведь девочка знает твоих строгих соседей|. Но девочка не сдерживается. Девочка всё равно вскрикивает, когда ты задираешь ее юбку и ударяешь по заднице так сильно, что шлёпок будто эхом отдаётся в голове. А потом ещё. И ещё. Пока она не по-детски прикусывает твою ключицу, стараясь быть хоть чуть-чуть потише. Стараясь быть. Так сильно стараясь. А по факту — падая в вязкую пучину, из которой не выбраться. |И даже подружки не вытащат|. Девочка падает. Женя падает. Но уже на колени, пока твоя рука так неаккуратно хватает ее за волосы, едва вцепившись в короткие, светло-золотистые пряди. С ее губ слетают прерывистые вздохи, скорее от неожиданных действий, чем от страха. Жене не страшно. Женя привыкла. Привыкла бояться. И Жене нравится. Бояться. *** Так за что она тебя так? — ты даже не показываешь, но она знает, про что имеешь ввиду. Немного отводит взгляд в сторону, пока бесконечные люди мечутся туда-сюда по популярной фастфудной забегаловке, вечно куда-то спеша. Женя пьёт колу из трубочки, потом быстро хватает что-то из еды, потом снова колу. Тянет время. Пытается делать вид, что не услышала. |Пытается|. И наконец, не выдержав, перехватываешь ее руку, заставляя невольно взглянуть в глаза. Молчит. И сдаётся.. — За всё! — она отодвигает от себя еду, — за что угодно, за любой повод, который найдёт. Я так мечтаю, чтобы хоть один разговор с мамой кончился не тем, что она начнёт орать и возьмёт ремень. Зачем она это делает? Ну хоть ты мне объясни? Я так не хочу, чтобы она меня била. Я устала! Я не могу так! Я хочу, чтобы было как у всех, как нормальных людей! Как у моих одноклассниц! Почему нельзя нормально поговорить, решить проблемы, почему она делает мне больно, зачем? Ну зачем!? — видно, что это все сидело в ней настолько долго, что сейчас она не в силах остановить поток эмоций и слов, слетающих с ее подрагивающих губ. Смотришь куда-то вниз. Она ждёт, что ты ответишь. Ответишь на вопрос, который ее мучает. «Зачем?» Но тебе нечего сказать. Ты не знаешь. |Не знаешь, что сказать|. Поднимаешь глаза. И только беззвучное «спаси меня...» складываешься из ее губ. И она улыбается. Как будто это ничего для неё не значит |уже так и есть|. Ей уже не больно. Ей уже не плохо. Привыкла. *** Ее колени ударились о пол так глухо, что зазвенело в ушах. Но она будто не почувствовала. Большие глаза смотрят на тебя снизу, так наивно, вот только непроизвольно прикусив губу она будто даёт понять всё, что хочет и чувствует. |Даже больше, чем всё|. И только нетерпеливо тянется к твоим джинсам, как ты обгоняешь ее, глубоко и быстро дыша, пока под твоими пальцами громко звенит кожаный ремень. Когда жужжит грубая ширинка. Когда пуговица выскакивает из петельки. Когда твой член оказывается в ее гло́тке. А пальцы — на затылке, пока ты буквально втрахиваешь ее в рот, не давая отдышаться. Одна ее рука пытается сопротивляться, пытается отдалиться. А вторая притягивает тебя как можно ближе. |И не можешь понять, какая сильнее.| Ослабляешь хватку, и она отстраняется, громко глотая воздух, пока по щекам пробегают неконтролируемые дорожки слез, смешавшиеся с тушью. Не помнишь, как спустя пару мгновений оказываешься на полу. Не помнишь, как твоя толстовка оказывается в стороне. Но помнишь, как она залезает на тебя сверху, и как ты, словно возвращая себе власть, насаживаешь ее на себя так резко и грубо, что она вскрикивает, и ее локти немного подкашиваются, а голова непроизвольно опускается вниз. Глубоко вдыхаешь. |Слишком горячо. Чересчур|. И спустя пару мгновений она начинает двигаться. Сжимаешь ее талию, будто регулируя темп. Не быстро. Не медленно. Средне. А ее жалостливые стоны разносятся по квартире, звонко ударяясь о стены. Она бессознательно |по привычке, которая все никак не проходит| взбалтывает головой, пытаясь перекинуть волосы на одну сторону. Длины не хватает. Гладишь ее по едва заметно дрожащей талии, пока ее сладкие крики приятным эхом раздаются в голове, заглушая стук пульса, бьющий по вискам. — Ударь меня... Фраза быстро слетает с ее губ на выдохе, пока Женя с какой-то надеждой смотрит на тебя, будто откажешь... |но ты не откажешь|. Шлёпаешь ее по ягодицам не столько сильно, сколько звонко, что заставляет ее простонать ещё более блаженно и протяжно. — Сильнее... Уже более громкий хлопок разлетается по помещению, перемешиваясь с ее криком, и ты замечаешь, как она заметно ускоряет темп. Ударяешь ещё. Ещё. |Чтобы наверняка|... — Сильнее..! Ещё. И ещё. Больнее. Не замечаешь, как начинаешь стонать сам. |Слишком громко для себя|. Слишком. Она слишком быстро скачет на тебе, и кажется, что вот-вот что-то произойдёт. Что вот-вот ты потеряешь сознание. Что вот-вот начнётся пожар. |Что вот-вот планета взорвётся|. — Ещё..! Сделай больнее... Вверх-вниз. Шлепок. Почти не чувствуешь руку. Ещё. Сильнее. Она становится быстрее. — Сильнее! Она рыдает. Она кричит сквозь всхлипы. Кричит. Будто ты не услышишь. Шлепок. Ещё. И ещё. Царапает твою грудь. — Ещё, пожалуйста! Шлепок. Вверх-вниз. Слишком быстро. И ты чувствуешь, что ей ужасно больно. Не снаружи. |Не только снаружи|. Внутри больнее. Слишком. Слишком сухо. Но она только ускоряется, |когда кажется, что быстрее некуда|. Шлепок. — Сильнее! — Жень... В глазах темнеет, рябит. Шлепок. Она уже не стонет, а скорее кричит. Захлебываясь в своих же слезах. Не сбавляя темпа не на секунду. Зажмуривается. — Пожалуйста! — Женя! Сам переходишь на крик. А она будто не в себе. Она зажмуривается от боли, но прыгает на тебе все активнее и отрывистее. Хватаешь ее насквозь мокрые волосы. Стараешься замедлить. Привести в себя. Ее слёзы льются новой волной. — Я тебя умоляю, сильнее! Пожалуйста!!! Капли пота стекают по вискам, ты такой же мокрый, как она. Не видишь света. В глазах горит красным. Веки становятся огненными. Закусываешь губу, и не чувствуешь ничего, кроме металлического вкуса крови на языке. Останавливаешь ее, но она сопротивляется. Стонет. Громко. До ужаса громко, что звенит в ушах. И ты бьешь ее еще сильнее, максимально. И ещё. Ещё. Ещё. Без остановки. Много-много раз. Вверх-вниз. Бешено. Больно. Сухо. Громко. Звонко. Горячо. Слишком... И все моментально затихает, когда она делает отрывистый вдох |одновременно с тобой|, и мгновенно останавливается. Пока ты не слышишь ничего, кроме звона в голове и своего сумасшедшего пульса. Она затихает. Пару секунд подергивается, а после, обессилено падает тебе на грудь. Продолжая дрожать. А ты не можешь хоть раз полностью наполнить лёгкие. Горячо. Больно дышать. Так, что кажется, будто ты уже не в сознании. И только спустя мгновение шум в ушах растворяется, и ты наконец начинаешь слышать. Ее всхлипы, пока она глотает воздух, безрезультатно пытаясь успокоиться. Так старательно пытаясь надышаться. «Так охотно пытаясь жить».