Загримированная душа

Он потрясающий. Я очень доверяю ему. © Марин Ле Пен о Жордане Барделла

      В центре залитого солнечным светом просторного кабинета стоял массивный дубовый стол, на котором, закинув ногу на ногу, восседала женщина.       Под вспышками фотокамер Марин Ле Пен изо всех сил старалась выглядеть собранной и сконцентрированной, демонстрируя выдрессированный с годами железный характер. Но мысли упрямо кружились вокруг желания выставить всех журналистов вон, прикрыть веки и провалиться в манящую бездну сна. Она находилась под пристальным вниманием представителей СМИ уже несколько часов, растягивая губы в отрепетированной улыбке и чувствуя при этом себя максимально дискомфортно во время постановочной фотосессии, а впереди её ещё ждало откровенное интервью. Заявление о том, что она вновь собирается баллотироваться на предстоящих выборах, повлекло за собой ежедневные встречи с журналистами и будущими избирателями. После них у неё от бесконечных улыбок сводило скулы, и нещадно ныли ноги.       Ещё с раннего возраста Марин усвоила урок, что политика — это битва, из которой женщине очень сложно выйти победителем. Трудно чего-то добиться в мире, в котором правят мужчины, но Марин смогла. И её сил и уверенности хватило бы на целую страну. Но, чтобы показать этой самой стране себя настоящую, нужно сбросить привычную маску. А ей всегда было мучительно неуютно демонстрировать себя окружающим, а от осознания собственной душевной наготы она начинала злиться. И только одобрительный взгляд вице-президента её партии Жордана Барделла — её правой руки, её поддержки и опоры — придавал ей сил. Он присоединился к ней для нескольких фотографий, а в остальное время просто наблюдал за процессом, не в состоянии отвести глаза от играющих в её волосах солнечных бликов.       Марин старалась стойко держаться и не демонстрировать свою усталость окружающим, но, видимо, не очень преуспела в этом, раз Жордан заметил перемены в её настроении. Или он просто слишком хорошо её знал.       — Мадам и месье, давайте сделаем перерыв! — проговорил он, мотивируя свою просьбу тем, что Марин нужно сделать несколько важных телефонных звонков. — Пройдите в гостиную, там вас ждут закуски и напитки.       Женщина кивнула ему в знак благодарности, с удовлетворением провожая взглядом удаляющихся из кабинета людей. И как только за последним из них закрылась дверь, выражение её лица вмиг утратило последние намёки на улыбку.       Быстро подняться на ноги оказалось для неё весьма сложной задачей — она слишком долго провела в сидячем положении. К тому же она ещё ничего не ела, что спровоцировало приступ головокружения и лёгкую тошноту. Ей на мгновение показалось, что висевшие на стене картины были анимированными, и она опёрлась на стол в попытке сохранить равновесие. Жордан тут же предпринял попытку взять её под руку, но Марин отмахнулась от него, не желая признавать, что ей необходим тот, на кого можно опереться. Не только сейчас, но и всегда. А Жордан отошёл в сторону, позволяя ей поиграть в самостоятельность.       Сковывавший движения пиджак был снят и изящным движением брошен на диван, куда опустилась и его хозяйка. Оставшись в шёлковой блузке без рукавов, она приняла расслабленную и удобную для себя позу, пытаясь одновременно размять ноги и спину.       — Всё хорошо? — с нотками беспокойства в голосе поинтересовался Жордан.       — Всё хорошо, — отозвалась Марин, но из её уст эта фраза прозвучала неправдоподобно. — Ты тоже можешь идти.       — Думаешь, я оставлю тебя одну в таком состоянии? — усмехнулся он, не поверив её ответу и не обратив внимание на её желание отгородиться ото всех — и даже от него — неприступной стеной. — Я останусь здесь.       Марин закатила глаза и тяжело вздохнула, поражаясь его упрямству. И проницательности. Он всегда был чутким и сведущим во всём, что касалось её. Она пожала плечами в знак того, что не против, а потом поморщилась, ощутив, как от слишком резкого движения болезненный спазм прокатился от шеи и до поясницы.       — Больно? — участливо спросил Жордан. И Марин кивнула. Без капли жалости к себе. Лишь констатация факта.       Он знал, как нелегко ей сейчас, сколько поставлено на кон, и как велика возложенная на её плечи ответственность. Поэтому он сел рядом и с удивительной нежностью провёл по ним ладонями, словно снимая с них невидимый груз. Подушечки пальцев проникли под блузку, изредка задевая лямки бюстгальтера, и Жордан почувствовал, как его сердце начало биться учащённее. А Марин ощущала, как под нажимом его чутких рук постепенно отступала её усталость.       Сдержанно поблагодарив за сеанс массажа, она потянулась за лежавшей в тумбочке электронной сигаретой, до нервной дрожи желая наконец закурить.       — Не нужно! — Он, не церемонясь, перехватил её запястье. — Будем считать, что сегодня ты бросила.       Она впилась возмущённым взглядом в парня, который с весьма самоуверенным видом держал её руку в своей.       — Вы находитесь в моём доме, месье Барделла. И я настоятельно рекомендую не указывать, что мне делать или не делать, — предостерегающе проговорила она, поражаясь его беспардонности и мечтая выпустить облако серого дыма прямо наглецу в лицо.       А он молчал, терпеливо ожидая, когда в её арсенале закончатся запасы колких фраз.       — Лучше выпей холодный травяной чай. — Проигнорировав её слова, Жордан протянул ей бутылку.       Марин нехотя приняла её и, сделав один демонстративный глоток, поставила на стол.       — Журналисты прислали мне список запланированных для интервью вопросов. — Он передал ей лист бумаги.       Она прикусила колпачок ручки и пробежала глазами по тексту, а затем, нахмурившись, принялась вычёркивать неугодные ей вопросы. Закончив, она отдала ему лист обратно и обречённо уронила ладони на колени, приготовившись выслушать от него очередную порцию нравоучений.       — Марин... — Жордан тяжело вздохнул, пройдясь взглядом по нетронутому чернилами тексту. Он был уверен, что она будет стоять на своём, сколько бы весомых аргументов он не привёл. Но попробовать стоило. — Ты проигнорировала абсолютно все вопросы, касающиеся твоей личной жизни. Так нельзя. Избиратели должны знать всё о том кандидате, за которого хотят голосовать.       — Они выбирают политика по его профессиональным качествам и исходя из его опыта. Какая разница, сколько любовников побывало в его постели? — Выслушав его доводы, она скептически изогнула бровь. Выражение её лица говорило о том, что будет либо так, как она сказала, либо никак. Она всегда поступала, руководствуясь велением разума, а значит — всегда правильно.       — И сколько же побывало в твоей? — почувствовав ощутимый укол ревности, спросил он.       — Ты забываешься... — процедила Марин сквозь зубы и отвернулась, не выказывая никакой заинтересованности в продолжении этой темы.       Раздосадованный её реакцией, Жордан резко встал, задев стоявшую на столе бутылку с чаем. Та полетела вниз, по пути разбрызгивая всё своё содержимое на его белоснежную рубашку. Марин оценивающе оглядела последствия чайной катастрофы и, не сказав ни слова, направилась в смежную с кабинетом комнату. Вернулась она через минуту, держа в руках находившуюся на вешалке рубашку.       — Она должна тебе подойти, — проговорила она, окинув молодого человека оценивающим взглядом.       — Кто-то забыл её в твоей постели? — недовольно фыркнул он, но всё же решил исполнить её негласную просьбу. Вот только пальцы совершенно его не слушались, словно объявив бойкот их обладателю, но ему всё же удалось справиться с пресловутыми пуговицами и сбросить с себя безнадёжно испорченную вещь.       — Это Луи. У меня остались некоторые его вещи. Никак не могла найти время, чтобы передать их владельцу. И желания, — прохрипела Марин бесцветным голосом. Ей хотелось вдохнуть глоток свежего воздуха, но лёгкие категорически отказывались его принимать — они были словно переполнены дымом от множества выкуренных когда-то сигарет.       Она нервно провела рукой по идеально выглаженной ткани в попытке разгладить несуществующие складки. Решение расстаться после десяти лет отношений было её собственным, но прогнать воспоминания о Луи из задворок своей памяти у неё до сих пор не получалось, хотя прошёл уже целый год.       Марин сморгнула так и не выплаканные после разрыва слёзы и подняла глаза, врезавшись взглядом в обнажённый торс Жордана. Она в очередной раз задалась вопросом, что заставило этого молодого человека прийти в политику. С такой внешностью все главные роли в голливудских фильмах были бы его.       Она задержала внимание на ремне его брюк, а потом, будто осознав, что слишком долго и слишком открыто разглядывает полуобнажённого парня, годившегося ей в сыновья, несколько раз моргнула. Но мысли о смущении быстро вытеснились вновь нахлынувшими воспоминаниями о нескладывающейся личной жизни. После расставания она полностью уверилась в собственной неспособности строить отношения, но зато прекрасно знала, как их разрушать.       Заправив за ухо выбившуюся из причёски прядь идеально выверенным движением руки, она поспешила отвернуться, но Жордан успел уловить оттенок печали в её глазах.       — Иди ко мне. — Он улыбнулся и протянул ей ладонь.       — Вначале приведи себя в подобающий вид, — ответила она довольно резким тоном, который вполне соответствовал её амплуа неприступной мадам. А потом бросила в него рубашку, даже не потрудившись снять её с вешалки, и отвернулась.       Марин всегда была готова воспользоваться грубостью как оружием или щитом, но без привычной для окружающих циничной усмешки на губах и самоуверенности в мятных глазах она казалась Жордану беззащитной и нежной. Он сделал несколько беззвучных шагов по направлению к ней и заключил её в кольцо своих рук.       — Отпусти меня... — попросила она. Именно попросила, а не потребовала. Тихо, в глубине своей строптивой души надеясь, что он не внемлет её просьбе.       А он и не собирался. Он хотел, чтобы она чувствовала себя комфортно рядом с ним и отбросила в сторону всё своё оружие. Равно как и щит, потому что от него ей не нужно было защищаться.       Его осторожные прикосновения всего за пару мгновений переросли в смелые объятия. Жордан бесстыдно тесно прижимал её к себе. А Марин замерла в его руках, на несколько секунд засомневавшись в собственной адекватности, раз позволила ему такую вольность. Она — уверенная в себе и самостоятельная женщина, но в его объятиях она не решала ничего. Она откинула голову ему на грудь, полностью отдаваясь во власть обещающим ей покой ладоням и ощущая на себе каждый удар гулко бьющегося сердца Жордана. А он уткнулся носом в её волосы и, вдохнув их одурманивающий аромат, улыбнулся. Малина и мёд, приправленные лёгкими нотками мяты. Кто бы мог подумать, что опытный, временами жёсткий политик, лидер одной из ведущих партий страны, может пахнуть так сладко. Именно так для него пахла любовь. Он любил эту женщину так, как никого и никогда ранее. Словно функция «любить» появилась у него лишь с её появлением в его жизни.       — Перерыв скоро закончится... — осипшим голосом напомнила Марин ему и себе, прислушиваясь к монотонным голосам за дверью.       Она отстранилась от него, не позволяя себе подольше задержаться в его объятиях, и наспех пригладила растрепавшиеся волосы. Жордан надел рубашку, а она помогла ему справиться с галстуком.       — Есть какие-нибудь наставления перед интервью, месье Барделла? — искренне поинтересовалась она, потому что действительно ценила его мнение.       Её ладонь невесомо коснулась его груди, улавливая рваный ритм сердца. И он был уверен, что весь оставшийся день будет упиваться этим фантомным прикосновением и её запахом.       — Это не обычное интервью. Это исповедь. Помни, что грим должен быть только на лице. Душа не должна быть загримированной. Пусть люди увидят тебя такой, как вижу я. — Он всегда видел в ней хрупкость и нежность, заточенные в броню сдержанности и строгости, но настало время её скинуть.       — Как я тебя заслужила? — Она накрыла ладонью его щёку, слегка поглаживая кожу. А он лишь улыбнулся, мысленно переадресовав этот вопрос ей самой. – Спасибо, Жордан.       Для него её глаза были бескрайней и таинственной лесной чащей, утягивающей вглубь любого, кто осмелится заглянуть в них. Он когда-то осмелился. И заблудился.       Он внимательно смотрел на неё, а в голове пульсировала мысль, не дающая ему покоя вот уже несколько лет: каково это — целовать её губы, изломанные в саркастической ухмылке; обнимать её до синяков на коже, а наутро любоваться результатами своей несдержанности и её покорности.       Он надеялся, что когда-нибудь эта женщина устанет от политических войн и захочет обрести мир в его объятиях.