Погребённый

Удивительно, как всё-таки непредсказуемы человеческие реакции. Дазай всегда умел читать людей вокруг, видеть сквозь маски и на основе своих наблюдений предсказывать чужое поведение, что не раз и не два позволяло ему манипулировать чужим сознанием, словами, выборами и действиями. Разумеется, при подобном раскладе Дазай был уверен, что если видит насквозь даже незнакомых людей, случайных прохожих на улицах Йокогамы, то уж со своими чертями и демонами знаком ещё лучше - со всеми вместе и с каждым в отдельности. Может, оттого и удивительнее всё происходящее. Это занятно - когда люди говорят о себе с уверенностью, когда утверждают определённые факты. Дазай не раз и не два сталкивался с подобными людьми, которые говорили что-то вроде «да я никогда...» или «да я бы на его месте...», когда всё в них кричало об обратном. Однако относился он к этому снисходительно именно потому, что человеческие реакции, как уже было сказано выше, непредсказуемы, многогранны и похожи на паутину - дёрнешь за нить и никогда не знаешь, где вибрация отразится быстрее или сильнее и к каким это приведёт последствиям. Человек говорит, что будет кричать от страха, но на деле от страха у него пропадает голос. Человек говорит, что от страха унесётся прочь со скоростью света, но на самом деле от страха впадает в ступор. Человек говорит, что привык к жутким зрелищам или способен их вынести, но его тошнит даже от вида выпотрошенной рыбы, а капля крови и вовсе способна вызвать внезапное помутнение сознания, итогом которого может стать обморок или сильная головная боль. А бывает и так, что одна и та же ситуация вызывает совершенно разные реакции, и кто знает, что тому может послужить объяснением. Дазай всегда считал себя стойким человеком. Высокий болевой порог, эмоциональная заторможенность, вызванная абсолютным безразличием к окружающему миру, и проведённая в мафии юность хорошо его закалили. К тому же, Дазай, несмотря на ненависть к боли, доказывающей, напоминающей раз за разом о том, что он всё ещё жив, перепробовал много способов уйти из жизни и побывал в самых разных ситуациях. Не каждый человек побывал в петле и выжил. Не каждый человек хоть раз приходил в себя с горящими от морской воды лёгкими, откаченный после очередной неудачной попытки утопления. Не каждый человек может рассказать о том, что чувствовал, омывая свои руки тёплой кровью, вскрывая чужую грудную клетку и наблюдая за тем, как бьётся заполошно пойманной птицей сердце несчастного, оказавшегося в личной пыточной лучшего дознавателя Портовой мафии. Именно поэтому Дазай в некотором роде даже рад, что оказался в той ситуации, в которой он находится в настоящем, потому что для него это неожиданный, новый опыт. Никогда раньше он не задумывался о том, что у него может быть клаустрофобия, но, возможно, её и нет. Дазай не врач, чтобы ставить самому себе диагнозы. К тому же он делает скидку на естественную человеческую реакцию, и именно это и делает происходящее в некоторой степени занятным и даже забавным. Эта самая естественная человеческая реакция - что-то, что Дазай никогда не относил к самому себе, считая, что едва ли не с самого рождения является пустой оболочкой, непонятно зачем слоняющейся по бренной земле. И, тем не менее, в настоящем его одолевает неподконтрольная нервозность, из-за которой учащается сердцебиение, сбивается дыхание и леденеют, немеют самые кончики пальцев. Потому что Дазай Осаму находится в гробу. - Это просто смешно, - едва слышно бормочет он и передёргивает плечами. Его голос звучит тихо и хрипло. Кажется, что звук застревает, увязает в плотной темноте вокруг, и Дазай понимает, знает, что это всего лишь воображение, всего лишь непонятно с чего разыгравшаяся галлюцинация, порождённая непредсказуемой реакцией психики на происходящее, но ничего не может с собой поделать. Впервые в жизни его драгоценный холодный разум отказывает ему. Никогда в прошлом Дазай так не терялся. Никогда. Сколько бы раз он ни попадал в плен - специально или случайно. Сколько бы раз ни оказывался в кажущихся безвыходными ситуациях. Сколько бы раз ни приходилось спешно корректировать планы из-за переменчивого фактора непредсказуемого вмешательства - людей или обстоятельств - ставкой которых были жизни сотен и тысяч мирных граждан, сохранность Йокогамы. Что бы ни происходило, никогда Дазай так не терялся. - Нелепость, - вновь бормочет он и медленно сжимает и разжимает кулаки. Он пережил так много всего. Трудное детство, интриги Мори, реки крови и горы трупов. Он пережил Рандо, Верлена, Шибусаву, Гильдию, снова Шибусаву и Достоевского. Плен и пытки. Потерянность и одиночество. Хождение по грани между жизнью и смертью. Множество попыток суицида: и потому что не видел смысла в жизни, и потому что пустота «Исповеди» постоянно точила изнутри, обнуляя не только чужие способности, но и краски жизни и эмоции своего носителя. К двадцати пяти годам Дазай пережил и вытерпел многое. К тому же, не раз и не два среди его мечтаний о долгожданной тихой смерти мелькали мысли о том, как сладко было бы наконец-то упокоиться на шёлковом ложе внутренней обивки гроба посреди свежих ароматных цветов. И вот его мечта в некотором роде осуществилась, но Дазай не чувствует ни покоя, ни умиротворения. Когда он только очнулся, то чувствовал себя вполне сносно. У него лишь болел затылок из-за удара со спины, который ему нанёс неизвестный, когда Дазай возвращался в общежитие из офиса ВДА. Ацуши сбежал на свидание с Кёкой, поэтому Дазай неторопливо брёл по вечерним закоулкам в одиночестве. Не сказать, что он был так уж погружён в свои мысли или его рефлексы после установления мира в Йокогаме стали слабее или сошли на нет. Ничего подобного, однако сработал фактор неожиданности, и всё закончилось так, как закончилось, потому что нет у Дазая пожирающего всё вокруг себя «Расёмона» и нет невероятной тигриной скорости, чтобы увернуться за долю секунды или учуять врага по запаху. Поэтому в настоящем Дазай лежит в гробу где-то... Где-то. Он понятия не имеет, где именно. Не знает, кто на него напал и почему. Не знает, будут ли за него требовать выкуп или что-то подобное. Не знает, спасёт ли его кто-нибудь или нет. До того, как на него навалилось внезапное помутнение рассудка, Дазай успел только обдумать ситуацию в целом и раздосадовано цыкнуть, ведь нет ничего хуже отсутствия информации. Именно информация является настоящей силой, и её отсутствие... Сквозь вязкую жижу расфокусированного сознания Дазай мимолётно задумывается о том, не это ли спровоцировало его состояние. Никогда в прошлом он не оказывался по-настоящему безоружным перед лицом опасности, и возможно, что ключ прячется именно в этом моменте. Вот только даже если это так, конкретно эта информация никакой ценности для него не имеет и не несёт. «Так глупо попасться», - думает Дазай, не желая больше ничего говорить вслух. Он думал, что звук собственного голоса успокоит и поможет собраться с мыслями, но вышло иначе. Казалось бы, всё звучит так просто и безобидно в целом. Тесный деревянный гроб, дешёвый и без всякой отделки, будто и вовсе сколоченный из спиленных, даже не отшлифованных досок. Вероятно, два метра земли сверху. Может, чуть больше, если засунувший его в этот гроб живьём человек ненавидит его чуть сильнее, чем все остальные идиоты, которых Дазай когда-то заткнул за пояс. Банальщина в целом. Однако эта теснота, давящая на плечи, и непроглядная темнота вокруг, и спёртый воздух, пропахший смолой и сырой землёй - всё это отчего-то - на самом деле удивительно - давит на психику, порождая бредовые ощущения. Темнота не может быть вязкой и густой, а воздух не может быть ватой, постепенно забивающей лёгкие и дыхательные пути до отказа, но именно так Дазай ощущает всё это. По той же причине он старается перестать сжимать и разжимать кулаки - знает, что на самом деле скребёт ногтями по доскам, и пальцы уже все в занозах. Но боль не чувствуется, боль не доходит до его сознания, и это только нервирует ещё больше, порождая неприятное эхо в ушах, будто Дазай находится под толщей воды. Смешно. Просто смешно. Сколько раз он оказывался в ситуациях куда хуже? Однажды его чуть не отравили газом на вражеской базе, и даже тогда он не был напуган и не был взволнован. Ему было никак. Прямо сейчас условия, можно сказать, весьма и весьма комфортные. Гроб пусть и узкий, пусть и жёсткий, но Дазай хотя бы может вытянуться в нём во весь свой немалый рост. К тому же, на деле всё не так уж и плохо, потому что у него есть оставленный напавшим на него человеком фонарик и доисторический телефон. Свет фонарика, тусклый и мигающий, никаких зацепок Дазаю не дал - он только ударился лбом о крышку гроба, пока пытался осмотреться в своей тесной клетушке, и получил комья земли в лицо, просыпавшиеся в одну из щелей между досок - а вот телефон - другое дело. Сказал бы Дазай, если бы его звонки коллегам хоть что-то дали. Все номера он знает наизусть, поэтому первым делом позвонил Куникиде, чтобы узнать, не произошло ли чего интересного за время его отсутствия. Но, как он и предполагал, на замечание о том, что он прикопан в гробу у чёрта на рогах, Куникида только разорался о ненависти к его выходкам. Потом он заявил, что ему наплевать, где и как закопался Дазай, но если он не появится на утреннем совещании в понедельник, Куникида ему задницу на голову натянет, после чего звонок был сброшен. Дазай не мог винить его за чрезмерную реакцию, потому что не раз и не два устраивал от скуки жутковатые - исключительно по мнению со стороны - розыгрыши, из-за чего коллеги давно перестали воспринимать его всерьёз. Решив использовать запасной план, Дазай позвонил сердобольному Ацуши, который довольно быстро поднял трубку и даже разволновался, когда Дазай описал ситуацию, в которой оказался. А потом чёрт дёрнул Дазая пошутить о том, что в этом гробу даже комфортно, так что Ацуши может не торопиться с его спасением. После этого Ацуши, подобно Куникиде, решил, что Дазай опять шутит и развлекается за чужой счёт, потом его отвлёк прозвучавший со стороны голос Кёки, и Ацуши отключился после короткого, вежливого «простите, Дазай-сан, мне нужно идти, поэтому выкопайтесь обратно, пожалуйста, сами». «И на седьмой раз крикнул он «волки, волки!», но жители деревни решили, что это снова обман, и не откликнулись на его зов», - думает Дазай, до неприятного жжения в пересохшей слизистой глаз вглядываясь в темноту перед своим лицом. Он не винит своих коллег за подобную реакцию. Пожалуй, если бы над ним так издевались все прошедшие годы... Впрочем, нет. Даже если бы был человек, постоянно издевающийся и разыгрывающий его, Дазай мгновенно понял бы, что что-то не так. По мельчайшему изменению интонаций. По выбору слов. По ритму дыхания. Забавно, что человек, способный вот так прочесть его, и в самом деле существует. Один рыжий коротышка в совершенно ужасной шляпе, звонок которому наверняка мгновенно вытащил бы Дазая из этой дыры. Вот только проблема в том, что изначально Дазай не хотел звонить Чуе, а теперь нет возможности, потому что телефон разрядился и отключился. Правда, до этого на него пытался дозвониться незнакомый номер, и Дазай даже подозревает, что это был его похититель, желающий толкнуть какую-нибудь жутко помпезную речь, но удостовериться в своей догадке он не смог. К тому времени, как раздался звонок, этот чёртов гроб уже начал давить на него со всех сторон, и рука не поднялась взять кусок дешёвого пластика, а потом телефон очень быстро разрядился. А может, и не быстро. Дазай не знает. Время в этом замкнутом пространстве, в этой крошечной закрытой со всех сторон клетушке, будто растянулось, остановилось, а после и вовсе исчезло. «Смерть от удушья», - проносится в голове, и Дазай кривится. - «Какая мерзость». Пару раз ему уже казалось, что он начинает понемногу задыхаться, но он сумел одёрнуть себя, потому что тогда его разум ещё был относительно адекватен, и понятие времени не исчезло до конца. Дазай знает, что воздуха в гробу ему хватит примерно на несколько часов, и не то чтобы боится задохнуться, однако в настоящем его относительно адекватное состояние поддерживается лишь раздражением. Дазай был готов к тому, что погибнет на поле боя. Дазай был готов к тому, что погибнет, помогая защищать Йокогаму. Дазай был готов к тому, что погибнет в результате несчастного случая, который едва ли возможно предсказать. Дазай был готов к тому, чтобы совершить двойной суицид с прелестной юной леди. Смерть в дешёвом, сделанном на скорую руку гробу непонятно где, непонятно по чьей прихоти? Чёрта с два. Дазай не хочет жить и мечтает о сладких нежных объятиях Смерти, что охладят его вечно воспалённый без пауз анализирующий всё вокруг разум, однако и у него есть определённые стандарты, и вот это вот всё - не один из них. Невольно Дазай пытается представить, что находится там, над ним. Как далеко его увёз похититель, наверняка забросив тело в багажник какой-нибудь неприметной машины с заляпанными номерами? Может, над его гробом пустошь? Или какой-нибудь пролесок пригорода Йокогамы? Или его похититель не стал мудрить и прикопал его на территории ближайшей стройки? Дазай знает не понаслышке, сколько в бетонных основаниях новостроек прячется залитых цементом костей и трупов. А может, ему повезло, и его прикопали на окраине какого-нибудь кладбища. Может, в безымянной могиле, а может, с надгробной плитой, и неважно, его имя на ней или нет. «Может, мне вообще повезло так же, как Одасаку», - мелькает в голове, и дрогнувшие губы растягиваются в едва заметной улыбке. Не раз и не два Дазай приходил на могилу своего погибшего друга. Перед своим уходом из мафии он озаботился тем, чтобы отправить короткую весточку Хироцу, и тот не подвёл. Небольшой пригорок, вековой клён с массивной кроной рядом, аккуратное без излишков надгробие и стоптанная каменная дорожка, ведущая к могиле и в сторону широкими протёртыми ступенями. Дазай помнит, как приятно было приходить к могиле друга. Как приятно было садиться, прислонившись спиной к надгробию, откидывать на него голову и любоваться безоблачным небом и солнцем сквозь яркую зелёную листву, дарящую приятную прохладу в жаркие дни. Как приятно было представлять, что Ода сидит рядом с ним плечом к плечу, неторопливо выкуривая сигарету. Как приятно было негромко делиться с ним событиями дня. Как было приятно молчать, находя покой в эфемерном, больше надуманном, но всё равно согревающем присутствии рядом дорогого человека. Острая вспышка боли на мгновение возвращает в реальность, и Дазай смаргивает пелену с глаз. Кажется, очередная заноза попала под ноготь, и этого хватило, чтобы на миг отрезвить его, заставить очнуться. Вот только от этого лишь хуже, потому что яркая картина кладбищенской зелени и чистого неба над головой сменяется всё той же вязкой тьмой, а запах свежести и прогретого солнцем камня сменяется влажно-прелым запахом дерева и сырым запахом земли, холодным и неприятным. По пальцу течёт струйка крови. Дазай в очередной раз понимает, что его сознание не в порядке, как и понимание действительности, потому что он - человек, умеющий контролировать собственное сердцебиение, не может понять, что с его израненными руками. Не может понять, что с его занемевшими ногами. Не может понять, что с этой чёртовой никак не прекращающейся дрожью, о которой он знает, но которую абсолютно не чувствует. «Беспомощность так отвратительна», - проносится новая мысль в его голове. Или, скорее, лениво проплывает, тащится со скоростью улитки. Дазаю вновь кажется, что он проваливается в окружающую его тьму, что она обволакивает его со всех сторон неприятным липким саваном. Сфокусироваться на воспоминаниях об Одасаку уже не получается. Вместо этого мысль о беспомощности порождает размытые картины алых узоров на бледной коже, потёков крови и жемчужных глаз - будто второе змеиное веко, что опускается поверх лазурной синевы, в то время как рокот чёрно-алого пламени выжигает сознание. Мгновение - или минуты, часы, сама вечность - и Дазай видит под опущенными веками всполохи алой силы. Видит разметавшиеся рыжие волосы: мокрые от пота, испачканные в крови, усыпанные землёй или бетонным крошевом. Сквозь гул крови в ушах из глубин памяти слышится заливистый, безумный хохот. Дазай понимает, что вновь улыбается, вслушиваясь в него. Беспомощность - то, что каждый раз ощущал Чуя, когда Дазай касался его на поле боя, чтобы обнулить «Порчу». Измотанный, ослабший, изломанный, захлёбывающийся своей кровью, он мешком из мяса и костей падал, рушился ему на руки: такой лёгкий, такой уязвимый. Чуя ненавидел это. Ненавидел, что не может контролировать «Порчу». Ненавидел, что вынужден раз за разом являть Дазаю свою слабость. Ненавидел то, как сильно зависел от его «Исповеди» и контроля со стороны. А Дазай - любил. Любил любоваться буйством чужой силы. Любил вслушиваться в заливистый хохот и вглядываться в сияющие белым светом бесконечности глаза. Любил держать Чую в своих руках. Любил осторожно, почти ласково отводить с его лица вьющиеся пряди волос, вытирать из-под носа и с подбородка кровь рукавами своей рубашки. Любил то, как сильный и волевой Чуя падал в его руки безвольным и слабым, потому что только в такие моменты Дазай мог приблизиться, мог позаботиться, мог - буквально - удержать его, шумного, наглого, заносчивого, независимого, вспыльчивого, в своих руках. И как же сладко это было. Как же непередаваемо сладко. Облик Чуи сам вырисовывается в памяти. В последний раз они виделись довольно давно. Пусть Порт и ВДА заключили союз после происков Достоевского, чтобы ни одна шваль больше не посмела сунуться в Йокогаму со своими бредовыми идеями о мировом господстве и не только, это не значит, что служители тени и света теперь вместе работают над заданиями или проводят совместные вечера в барах. Вечер, когда обе стороны во главе с лидерами встретились, чтобы холодно поблагодарить друг друга за помощь, а после разойтись в разные стороны, был последним контактом после битвы с людьми Достоевского и его отловом при помощи Фицджеральда. Чуя тогда стоял за правым плечом Мори, смотря куда угодно, только не на членов ВДА, только не на него. Никому и никогда Дазай не признается, как хотел перехватить взгляд таких красивых и родных несмотря ни на что голубых глаз. Любовь к Чуе вспыхнула спонтанно. А может, это вовсе не так, и она тлела долгое время, накапливалась, сплеталась из постоянного наблюдения и разных мелочей, чтобы после расцвести диковинным ярким цветком. Дазай знал, чувствовал, что всё идёт к этому, но никогда ничего не мог поделать. Да и хотел ли? Любовь к Чуе не мешала ему жить, никогда. Это не была тоскливая любовь и не была жертвенная любовь. Это не была любовь в ожидании взаимности и не была болезненная любовь. Дазай просто любил и где-то в глубине души был рад уже тому, что вообще способен испытывать подобное чувство. Это было ново и интересно для него, и первое время Дазай своей любовью даже упивался, желая исследовать её и проверить все свои новые границы. Говорят, любовь живёт три года, а детали о любимых выветриваются после долгой разлуки, отчего и невозможна любовь на расстоянии. Дазай провёл вдали от Чуи семь лет и с уверенностью может заявить, что это полная чепуха, а ведь они с Чуей никогда не были близкими друзьями, никогда в принципе не были близки. Чуя крутился в компании «Флагов». Дазай общался только с Анго и Одой. Их с Чуей пути пересекались редко, по большей части лишь во время миссий «Двойного Чёрного» или во время крупных заварушек, когда Порт объединялся целиком, и держаться в стороне друг от друга было невозможно. И всё же Дазай помнит. Помнит, какой Чуя ворчливый по утрам и как любит кофе со сливками. Помнит, в какой последовательности Чуя умывается, одевается и завтракает. Помнит про странную привычку смотреть в зеркало, если забыл что-то в квартире и вернулся - чудные народные приметы, глупые и бессмысленные. Но эту Чуя всегда соблюдал. Помнит Дазай и его вкусы. Помнит, как Чуя всегда гордился своей коллекцией вин, над которой трясся, как мамаша над своим чадом. Дазай никогда этого не понимал: зачем тратить огромные деньги на алкоголь, который даже выпить нельзя? Любоваться не такими уж и красивыми бутылками или гордиться тем, что они просто есть, так глупо, если честно. Помнит Дазай и многое остальное. Помнит, как мимика лица Чуи выражает ту или иную эмоции. Помнит тепло в душе, рождаемое его широкой довольной ухмылкой. Помнит, как Чуя щурится на солнце и ерошит ярко-рыжие волосы на затылке. Как обмахивается своей дурацкой шляпой, потому что жарко и душно, и как сверкают драгоценными камнями его глаза. - Чуя... - едва слышно выдыхает Дазай и жмурится до боли в веках, которую тоже не чувствует, хотя и знает, что она есть. «Чёртов Дазай», - отвечает ему память хриплым низким голосом с ярко выраженной «р». Дазай вдруг задумывается о том, что было бы, если бы он действительно позвонил Чуе и рассказал о своём положении. Хочется думать, что Чуя был бы недоволен или разозлился бы, но правда в том, что Дазай знает - он был бы взволнован. Забавно, что Дазая не задело и не ранило игнорирование коллег, тогда как мысль о том, что Чуя бросил бы все свои дела, чтобы найти его и откопать, причиняет боль. Забота, внимание, желание защищать и беречь - всё это Чуя всегда пытался скрыть за кривыми масками раздражения и негодования, за громкими недовольными криками и болезненными тычками, но Дазай знает наверняка - он никогда не был Чуе безразличен. И именно это небезразличие порождает душевную боль, куда более сильную, чем любая физическая. Дазай никогда не рассчитывал на взаимность и никогда не собирался открывать свои чувства, но именно такое отношение Чуи к нему раз за разом заставляло представлять ситуации, рисовать будущее, в котором он признавался в любви, а Чуя... Хотелось верить, что он принял бы. Хотелось верить, что он не отвернулся бы. Хотелось верить, что, возможно - пожалуйста, боги, пожалуйста - он мог бы ответить взаимностью. Но Дазай никогда не был любителем розовых очков и никогда не ставил сентиментальность и мечтательность выше холодных фактов и жестокой, режущей, мрачной реальности. Чтобы Чуя и ответил на его признание взаимностью? Пусть во время второй - и, к счастью, последней - стычки с Шибусавой Дазай и подразнил его тем, что является Белоснежкой, тогда как сам Чуя - его принц, сказки всё же существуют лишь на страницах наивных детских книг с картинками. - Интересно, что ты сейчас делаешь, Чиби? - спрашивает у тьмы Дазай, и ему кажется, невидимые буквы увязают в дёгтевой толще. Наверное, прямо сейчас Чуя в штабе Порта. Вечер пятницы. Когда на Дазая напали, было, вероятно, около шести вечера. Возможно ли, что уже около девяти? Если так, Чуя, вероятно, по старой привычке стоит возле панорамного окна и любуется небом над заливом. Разлитые по небосводу кровь и золото отражаются в его глазах багровыми всполохами и золотят кудри, окрашивая их медью и багрецом. Дазай хотел бы оказаться рядом. Прямо сейчас он так сильно хотел бы оказаться рядом. Подойти со спины и обнять, пристроив подбородок поверх чужой макушки. Прижать к себе и оплести руками. Вдохнуть чужой запах: шампунь, кондиционер для одежды, одеколон, запах сигарет, естественный запах человеческого тела. Дазай всегда дразнил Чую, называя его своим псом, но правда в том, что именно он всегда ходил за ним хвостом и был привязан к нему, как подобранная на улице дворняга. Может, Дазай и был ею, ведь его жизнь, его время начало свой отсчёт лишь в тот момент, когда в закоулке Сурибачи его сбил с ног невысокий рыжеволосый парнишка, являющийся Королём «Агнцев» и ненавидящий это. Тогда Дазай впервые столкнулся с кем-то, кто на самом деле заинтересовал его. Тогда Дазай встретил настоящего бога и вопреки всему был готов поклоняться ему. - Так глупо, - едва слышно выдыхает Дазай и облизывает пересохшие губы. Глоток воды сейчас был бы весьма кстати. А ещё лучше - бокал вина. Ещё одна причина, почему Дазай не хочет умирать в этом гробу, заключается в том, что помимо всего прочего перед своей смертью он планировал сделать пару дел, написать пару писем и набрать несколько номеров. И уж разумеется, что перед своей смертью он собирался в очередной раз взломать квартиру Чуи и устроить в ней кавардак, чтобы после от души поцапаться с вернувшимся домой самим Чуей. О, у Дазая были огромные планы на него перед своей смертью. Он не собирался уходить на вечный покой тихо. Нет, Дазай планировал уйти так, чтобы Чуя ещё год, не меньше, получал от него посмертные сюрпризы, доводящие до белого каления. Он планировал сделать всё, чтобы Чуя никогда, никогда не забывал его. Сделать всё для того, чтобы первое время после его смерти Чуя срывался и приезжал на кладбище поорать на его могильную плиту, было первоочерёдной задачей. На лицо и шею вдруг вновь сыплется земля. Зажмурившись, Дазай шипит из-за попавших в глаза комьев, судорожно промаргивается, но это едва ли помогает. Тело всё ещё безвольное: занемевшее, дрожащее, нечувствительное. Убрать землю из глаз не представляется возможным, и ощущение холодного влажноватого крошева вдруг порождает очень яркую картину в голове: раздутое полусгнившее лицо и копошащиеся в глазницах черви. От этого Дазай чувствует неожиданный всплеск тошноты и гулко сглатывает. Как всё-таки жаль, что земная красота не сохраняется в посмертии. Дазай знает, что хорош собой. Знает, что на его линию челюсти и острые скулы, о которые пальцы порезать можно, заглядывались многие. Но вот она, жестокая правда жизни - красивый или некрасивый, а он сгниёт в земле и станет таким же голым скелетом, как и все остальные трупы, пока и кости его не превратятся в пыль. Дышать вдруг отчего-то становится сложнее, вокруг гроба слышится неприятное, раздражающее и без того натянутые без его желания нервы шуршание, а Дазай вновь думает о Чуе. О Чуе и о том, что ему, такому прекрасному, похожему на эльфа из ирландских мифов, подобная жалкая участь точно не грозит. О нет, Накахара Чуя никогда не сгниёт вот так жалко в земле, не станет безликим скелетом, не будет таким, как все. Нет, Чуя всегда был воином, и смерть его будет на поле боя. Земля будет устлана трупами, земля будет залита кровью, вокруг будут дымиться руины и слышаться вопли и крики, а Чуя будет двигаться посреди всего этого в первобытном танце, и тело его будет гореть в огне собственной способности под звонкий, чистый, заливистый, сумасшедший смех. Чуя сгорит, сгорит, сгорит в огне Арахабаки словно феникс, когда в очередной раз выпустит «Порчу» на волю ради защиты того, что дорого. И Дазая уже не будет рядом, чтобы остановить его своей «Исповедью», но он хочет верить, что та сторона всё-таки существует. И если это так, он будет стоять рядом со своим напарником - не бывшим, а вечным, несмотря ни на что. Он будет следовать невидимой тенью вслед за ним по всему полю боя и любоваться последним всплеском воли и жизненной силы перед тем, как протянет Чуе руку, встречая его по ту сторону завесы широкой, искренней улыбкой. - Дазай! Да, именно так Чуя и выкрикнет прямо ему в лицо. Отчего-то Дазай уверен, что Чуя очень быстро поймёт, какого чёрта происходит, и вместо того, чтобы тосковать из-за своей смерти или задавать вопросы о том, где они и что происходит, попытается первым делом отбить ему рёбра за все те «посмертные сюрпризы», коих в тайном списке Дазая уже сто шестьдесят четыре пункта. О, Чуе будет за что наорать за него, за что побить, а Дазай будет смеяться, уворачиваться от его крошечных кулаков - теперь навсегда без перчаток - и наконец-то почувствует себя абсолютно счастливым. Однажды, размышляя о Книге, Дазай предположил, что если реальность многослойна, загробный мир вполне может существовать отражением реальности как в зеркале. Если так, они с Чуей будут невидимыми тенями бродить по Йокогаме. Если так, Дазай надеется, Чуя согласится на небольшое путешествие вместе с ним. С душ ведь не берут деньги за билеты на поезда, самолёты и лайнеры, верно? - Дазай! Да быстрее же вы! И осторожнее, земля осыпается! «Земля действительно осыпается», - лениво думает Дазай, отворачивая лицо в сторону. Сквозь доски крышки гроба его засыпает всё сильнее. А ещё перестаёт хватать воздуха. На этот раз на самом деле перестаёт хватать, потому что Дазай вдыхает и понимает, что вместе с жалкими порциями кислорода глотает пустоту. Очень чётко вдруг ощущается каждая трещинка на пересохших губах. Дазай знает, его губы искусаны, покрыты мелкими пятнами засохшей крови и потрескавшиеся, но только сейчас в них ощущается и неприятная ноющая боль, и щипучесть, когда земля забивается в ранки. Такое неприятное раздражающее ощущение. А ещё эти крики, и скрежет, и... О нет, это что, собачий лай? - Ну, разумеется, - тяжело, из последних сил вздыхает Дазай. Как он мог надеяться на покой подобно Одасаку? Какой может быть покой для такого человека, каким он был всю жизнь? Нет, никакой тишины и сладкого умиротворения он не заслужил, сколько бы добрых дел ни сделал, потому что все они были сделаны лишь потому, что так было нужно, а не потому, что Дазай и в самом деле хотел кого-то спасти или беспокоился о Йокогаме. Ничего подобного, и Дазай, видимо, вот-вот соскользнёт за грань, чтобы оказаться в своём персональном Аду. Вероятно, там его будут окружать слюнявые рычащие псы и миллионы ужасных старых шляп, и Дазай будет пытаться сжечь всё это добро, а оно будет плодиться и плодиться, и плодиться, пока он во всём этом не потонет. Что за ужасная перспектива? Как по скромному мнению Дазая, даже он не нагрешил достаточно для такого поистине бесчеловечного наказания. - Отойдите все! Дазай! «А ещё, вероятно, там постоянно будут звучать звонкие крики Чиби, чтобы я оглох», - только и успевает подумать Дазай перед тем, как его слепит яркий свет. Это... Не то, чего он ожидал. Разве схождение в Ад должно сопровождаться таким светом? Но это так. Вместо тьмы перед ним вдруг закатное небо, а ещё мелькают размытые силуэты и один очень знакомый рыжий всполох. Голоса гудят, гудят, гудят, а потом перед лицом вдруг оказывается нечто ярко-голубого цвета, и Дазай медленно смаргивает, морщится и щурится. В его глазах всё ещё земля, и он промаргивается, ощущая, как на ресницах выступают вызванные раздражением слизистой слёзы. Из-за этого зрение только размывается сильнее, но потом Дазай чувствует тепло на - как оказалось, жутко замёрзших - щеках, на него откуда-то дует свежий ветер, и... - Дазай? - зовёт Чуя, вглядываясь в его глаза с совершенно диким выражением лица. - Чуя... - едва слышно, почти беззвучно выдыхает Дазай. И то ли кислород делает своё дело, то ли тепло ладоней, с которых Чуя снял перчатки, на щеках, то ли запах знакомого до последней древесной нотки одеколона заменяет нашатырь, но мозги вдруг начинают работать с невероятной силой, и Дазай осознаёт реальность вокруг, складывает её из осколков. Он сидит в гробу, замёрзший и трясущийся, и его руки отваливаются от боли в пальцах. Крышка гроба валяется рядом, сломанная, в землю воткнута лопата - Чуя побоялся использовать гравитацию? - и всё вокруг мокрое от недавно прошедшего дождя, а за спиной Чуи толпятся знакомые Дазаю по работе в мафии «парни в чёрном» - «ищейки» Порта, вокруг ног которых вьются вызванные способностью командира отряда уже настоящие ищейки - светящиеся тёмно-синим рычащие псины, больше похожие на волков, чем на собак. - Найдите того, кто это сделал, - рычит Чуя, бросая на них короткий ледяной взгляд. - И доставьте на нулевой этаж Порта. У вас сутки. Достаньте мне этого ублюдка, даже если придётся перевернуть всю Йокогаму. Кем бы этот самоубийца ни был, хоть самим премьер-министром, вы доставите его в Порт. - Будет сделано, Накахара-доно, - склоняет голову командир отряда, и все они исчезают, рассеиваются, будто безликие тени. Как только они остаются одни, Дазай осматривается по сторонам. Шея занемела, затылок отваливается, и голова чугунная и такая невыносимо тяжёлая, что он сдаётся и вжимается лбом в подставленное плечо. В итоге он оказался прикопан на окраине какого-то пролеска возле утёса, с которого открывается прекрасный вид на море и тонущее в нём заходящее солнце. Что ж, не такое уж и плохое место для безымянной могилы. Может, Дазай даже был бы согласен остаться в ней и умереть, если бы знал об окружающем его пейзаже, вот только... Вот только стоило услышать сквозь морок в голове голос Чуи, как желание жить неожиданно пересилило желание умереть. Так глупо, но Дазай вдруг впервые за всё своё существование задумался о том, что умереть на самом деле так просто, а вот жить... Конечно, никакого смысла в жизни он так и не нашёл, но ведь у него вопреки всему есть столько мелочных удовольствий, чтобы хоть немного, но цепляться за неё. Мелочи. Банальные и сущие мелочи из серии «кто же без меня будет бесить Куникиду-куна?» и «запах духов официантки из кафе под офисом агентства такой приятный, я бы хотел вдохнуть его ещё раз». Ещё Дазай хотел бы ещё хоть раз до отвала наесться крабами и сходить выпить в «Lupin». И, конечно же, он с радостью ещё десятки и сотни раз разыграл бы доверчивого Ацуши, который всегда так забавно возмущается, краснеет и пищит «Дазай-сан!». И, разумеется, есть ещё один человек, который... Который... - Чуя, - вновь едва слышно выдыхает, зовёт Дазай только для того, чтобы почувствовать, как его крепко обхватывают за плечи. - Ты... Здесь? - Конечно, я здесь, - ворчливо отзывается Чуя, и в груди разливается тепло от того, как его колотит, как его руки сжимают Дазая в своей хватке почти до боли, впервые такой желанной и сладкой. - Какого хрена, Дазай? В какое очередное дерьмо ты умудрился вляпаться? - Кажется, меня похитили, - едва слышно бормочет Дазай заплетающимся языком и почти стонет от восторга, когда к его губам подносят горлышко бутылки с водой. - Я не виноват, просто возвращался в общежитие... - Ну конечно, - раздражённо вздыхает Чуя и... Подхватывает его на руки. Просто крепче перехватывает под спину, подсовывает ладонь под колени и без труда поднимает на руках, вытаскивая из гроба и отходя в сторону. Инстинктивно обхватив его руками за шею, Дазай бросает мимолётный взгляд на свои пальцы и морщится - то ещё зрелище. Он и вправду царапал доски днища гроба, раня пальцы и собирая занозы. Решив лучше оглядеться по сторонам, Дазай замечает на обочине дороги машину Чуи, к которой тот и несёт его. Правда, внутрь не сажает, сначала пристраивает на капот, и Дазай вполне его понимает, когда видит своё размытое отражение в тонированном стекле: лохматый, глаза дикие, лицо белое. Вот уж и вправду вытащенный из гроба полутруп. - Пей, - приказывает Чуя, впихивая ему новую бутылку с водой и пару белых безликих таблеток. Дазай понятия не имеет, что это, но всё равно выпивает, потому что доверяет. Чуя если и удивляется, то не показывает этого. А может, дело в том, что его занимает волнение, потому что он суетится вокруг, всё трогает за лицо, заглядывая в глаза, а после и вовсе накидывает на плечи Дазая своё пальто, будто так тому станет теплее. Физически не становится, разумеется, и тело всё ещё бьёт нервная дрожь из-за сырой земли и пережитого - вот уж действительно смешно - стресса, однако тепло рождается в душе. От того, что Чуе не всё равно. От того, что Чуя суетится вокруг. От того, что Чуя рядом. - Как ты узнал, что со мной что-то случилось? - спрашивает Дазай через несколько минут, наполненных тишиной ради восстановления хотя бы шаткого самообладания. - В Йокогаме всё-таки что-то случилось? - Нет, - коротко отрезает Чуя. А после происходит что-то волшебное - в очередной раз за этот вечер - потому что Чуя вдруг бросает на него косой взгляд из-под ресниц и резко отворачивается, смотря в сторону моря. Вот только это не скрывает его закаменевших плеч, ещё сильнее выпрямленной спины, сжавшихся пальцев и покрасневшего уха. Как давно? Как давно Дазай не видел его смущения? Одно только это вызывает у него улыбку, и он не сдерживает её и даже негромко, коротко смеётся, когда Чуя бросает на него ещё один косой взгляд и тут же шипит котом. - Заткнись, придурок! - Я ничего не говорил, крошка Чу. - У тебя всё на морде написано! Это просто совпадение! - В самом деле? Всё в Чуе кричит о том, что он не хочет признаваться в происходящем, однако... - Чип, - бросает он, скрещивая руки на груди и снова отворачиваясь. После затянувшегося молчания тяжело вздыхает и продолжает. - Чип в тебе. Вживлённый в био-упаковке из искусственных клеток. Это была разработка Дока... До того, как «Флаги»... Ну, ты понял... - Док? - переспрашивает Дазай, сминая в пальцах бутылку с остатками воды. - Хочешь сказать, он установил мне под кожу чип? И когда? В шестнадцать? Раньше? Что за чушь? - Это не чушь, - нервно выдыхает Чуя и всё-таки разворачивается к нему, серьёзно и решительно заглядывает в глаза. - Ты... Это я попросил его. Ты постоянно прыгал в реки, тебя дважды вытаскивали из петли, а после ты принялся бродить ночами по грязным закоулкам, где тебя то и дело похищали разные идиоты. Помнишь то дело о подмене драгоценных камней, которое нам поручили расследовать? Когда наши отмыватели решили, что смогут надуть Порт? Тебя тогда зацепило взрывом, ногу разворотило в месиво. Док латал тебя, а накануне он как раз рассказал мне о новых чипах, которые создали для информаторов, чтобы эти трусливые крысы всегда были под колпаком Порта. Я попросил его вживить тебе один в ногу. Чтобы всегда знать, где ты и что с тобой. - Вот как, - натянуто улыбается Дазай. - И кто же знал об этом чипе? - Я, Док и Пианист, - криво улыбается Чуя и отводит взгляд, добавляя едва слышно, - а теперь - только я. - Ты не имел права делать это, Чуя, - помедлив, констатирует очевидное Дазай. - Без тебя знаю, - тут же огрызается Чуя. - Вот только мне ещё в шестнадцать по горло хватило всего этого дерьма и переживаний за твою шкуру. Мне надоело думать, где ты и всё ли с тобой в порядке, когда ты пропадал по несколько дней чёрт знает где и даже Мори-доно понятия не имел, где ты шляешься! Я сделал то, что сделал, и не жалею. Я пользовался этим чипом не так уж и часто, около десятка раз за всё время до твоего ухода из Порта, а после... После я решил, что да катись ты к чёрту, ясно? - Но ты решил отследить меня сегодня, - вновь немного помолчав, обдумав услышанное, замечает Дазай. - Почему? - Потому что Акутагава позвонил мне и сообщил, что ты пропал, - цыкает Чуя и нервно передёргивает плечами. - Он где-то пересёкся с мальчишкой-тигром, и они опять сцепились. Речь как всегда зашла о тебе, и тогда Накаджима проболтался о твоём звонке. Вот только в отличие от этого пустоголового идиота Акутагава отнёсся к делу серьёзно, потому что намного лучше знаком с твоими тараканами, и сразу позвонил мне. Я не смог отследить твой телефон, и записи камер, проверенные Акутагавой в районе общежития ВДА, тоже ничего не дали. Поэтому я решил запустить чип. Он связан с закодированной программой, которую мне ещё пришлось раскодировать перед тем, как запустить. Потом начался поиск. Там странная система сигнала, я так и не смог разобраться в ней до конца в своё время. Но мне, если честно, наплевать, как Док всё это сделал, и почему спустя столько лет чип всё ещё работает. Это был единственный шанс найти тебя быстро, и я боялся, что не сработает, но сработало и... - Зачем? - обрывает его, почти начавшего задыхаться в своей быстрой речи, Дазай и старается игнорировать непривычный холодок в груди от осознания того факта, что если бы не случайная стычка Акутагавы и Ацуши... - Зачем ты спас меня, Чуя? - Что значит «зачем»? - сверкает глазами Чуя, открывает рот и... Закрывает обратно. Выражение его лица вдруг делается растерянным и уязвимым. Чуя выглядит так, будто прекрасно всё знает и понимает, как будто отлично осведомлён о собственных мотивах, но говорить о них категорически не хочет. И снова Дазай ощущает эту ненавистную вспышку тепла в груди - тепла надежды, ведь Чуя заламывает пальцы и неуверенно мнётся, бросает на него косые взгляды из-под ресниц, и румянец на его щеках, расцвётший кривыми пятнами - это уж точно не отблеск света заходящего солнца. Чуя смущён. По-настоящему смущён, и у Дазая от этого душа ноет. И сладко, и больно. Это и есть мазохизм? - Я позвонил Куникиде и Ацуши, знаешь? - негромко говорит он, чтобы дать Чуе время взять себя в руки. - Но они меня проигнорировали и поделом. Я слишком часто разыгрывал их, чтобы мне вот так вот запросто поверили. Хочу увидеть их лица, когда расскажу им правду, и... - Вот как, - перебивает на этот раз уже Чуя, и улыбка его острая, кривая, натянутая, отчего Дазай мгновенно подбирается и невольно подаётся вперёд. - Занятно. Ты оказался в безвыходной ситуации и звонишь своим дружкам, которые тебя игнорируют, но и не думаешь набрать меня? Отлично, Дазай. - Я должен был позвонить тебе? - склоняет голову к плечу Дазай, на что Чуя только недобро зыркает на него и вновь отворачивается. - Прекрати, - просит он, и в голосе его вдруг прорезается непомерная усталость. - Перестань играть, Дазай. Ты прекрасно знаешь, что должен был. Неважно, по какую мы сторону и чем заняты, какие у нас отношения, я... Я всегда приду тебе на помощь. И не смей кривляться и издеваться, идиот. Ты прекрасно знаешь это. Мы пережили вместе столько дерьма, что я просто не могу проигнорировать ситуации, когда тебе нужна моя помощь. Уверен, окажись я в опасности, ты бы тоже мгновенно сорвался с места. А эти твои идиоты из ВДА... Сколько ты уже с ними, Дазай? Они говорят, вы на одной стороне. Они говорят, вы коллеги и друзья. Только друзья не бросают, Дазай, и не игнорируют. Ты всегда был тем ещё идиотом и постоянно издевался надо мной, разыгрывал, но никогда я не смел тебя игнорировать, потому что давно уяснил, что ты как в той притче вечно кричишь о волках, и я знаю, что если проигнорирую тебя однажды, смерть твоей тупой задницы окажется на моей совести. И винить тебя за такое безалаберное отношение бесполезно, потому что такой ты человек. Огромная заноза во всех наших задницах. - Столько комплиментов, Чуя. Я польщён, - усмехается Дазай и подманивает его кистью. - Иди сюда, я собираюсь отплатить. - Звучит очень подозрительно, - хмурится Чуя, но через несколько секунд игры в гляделки всё-таки подходит ближе. И тогда Дазай делает то, о чём мечтал там, под землёй, думая, что никогда уже не воплотит своё желание в жизнь. Игнорируя боль в израненных ладонях, опускает их на плечи Чуи, разворачивает его к себе спиной и крепко обнимает, пристраивая подбородок поверх его макушки. И всё вдруг становится просто и-де-аль-но. Закатное небо, море, отличный вид с утёса, а в руках крошечный тёплый Чиби, пахнущий терпко-свежим одеколоном и сигаретами, и теплом, которое пропитывает Дазая насквозь, когда он, всё ещё трясущийся после пережитых часов в гробу, прижимается к чужой спине вплотную, обвиваясь вокруг осьминогом. - Я собираюсь явиться завтра в агентство и набить очкарику морду, - через какое-то время почти умиротворённой тишины сообщает Чуя. - А Акутагава с радостью сдерёт тигриную шкуру с Накаджимы и сделает из неё ковёр себе в кабинет. Чтобы в следующий раз думали, кого игнорируют. Идиоты. Безмозглые идиоты. Это просто не укладывается у меня в голове! - Тише-тише, - мягко улыбается Дазай, похлопывая его по животу, и трётся скулой о макушку, обнимая ещё крепче. - Ты очень вспыльчивый, Чуя. Тебе лучше сначала немного остыть, иначе офис придётся отстраивать заново. К тому же, ты не сможешь завтра никуда пойти, потому что у тебя завтра незапланированный выходной, а я очень хочу горячую ванну, крабов и вина. Или виски? - У меня есть пара бутылок «Джонни Уокера», который нравился тебе в прошлом. Мёд, дым и вереск, - вспоминает Чуя, щурясь из-за налетевшего ветра и будто невзначай пристраивая свои ладони поверх ладоней Дазая на своём животе. - И какого чёрта ты опять собираешься паразитировать за мой счёт? То, что тебя прикопали в гробу, ещё ничего не значит. Да, когда я содрал крышку, ты был невменяем и ни на что не реагировал, и был бледный как смерть, и глаза дикие, и вообще ты выглядел как ожившая мумия, но... Так тебе и надо, ублюдок. Наконец-то тебя по-настоящему пнули под зад. - Ты так не думаешь, - посмеивается Дазай. - Хоть самого премьер-министра и на нулевой этаж? Могу ли я получить билет на это эксклюзивное представление, где Чуя пытает того, кто причинил мне вред? Ах, ты даже вынес меня на руках из гроба. Я и в самом деле Белоснежка, верно? А ты - мой принц. - Я требую себе другую принцессу, - фыркает Чуя. - В идеале ту, русалку. Она хотя бы вышла на сушу немой и не надоедала принцу своим трёпом. - Как жестоко, Чуя! Ты ранил меня в самое сердце! - Вот уж надеюсь. - Жестоко! Как жестоко! - Да-да, а теперь заткнись и залезай в машину. И как бы Дазаю ни хотелось и дальше прятаться за привычной маской беззаботного весельчака, ничего у него не получается. Часы на телефоне Чуи показывают начало одиннадцатого, когда они отъезжают от утёса. Всего несколько часов в гробу, такая мелочь, ведь ни пыток, ни боли - ничего этого не было. Однако Дазай чувствует себя так, будто его пропустили через эмоциональную мясорубку. Поэтому он не капризничает и не пытается бесить Чую, пока они добираются до Йокогамы и когда оказываются в квартире Чуи. Всё, на что хватает Дазая, это залечь в горячей ванне и позволить севшему на колени у бортика Чуе обработать его израненные руки и помыть ему голову. После помывки Чуя выдаёт ему чистый халат и выгоняет в гостиную, и, пока он принимает душ, Дазай находит виски и открывает его, разливая по стаканам и доставая из холодильника лёд. После выползший из душа Чуя бинтует его пальцы и всё-таки заказывает запечённого краба, которого они съедают только наполовину, предпочитая сидеть по разным углам дивана лицом друг к другу, пить виски и играть в безмолвные гляделки. И так до тех пор, пока часы не показывают начало второго ночи, и алкоголь не берёт своё, туманя головы. Только тогда оба отмирают будто одновременно, и Дазай тянется вперёд только для того, чтобы оказаться сжатым в крепких объятиях. Чуя бормочет ему в макушку что-то невнятное, и Дазай только собирается переспросить, что за заклинания зачитывает пьяный Чиби, как тот обхватывает его лицо ладонями и целует. Вот так запросто, без лишних слов и предупреждений, пафосных фраз. Просто берёт и целует, и Дазай рушится в его руках, а на губах вкус мёда и дыма, и солнечного света, который он собирает с чужих губ, с изнанки мягких щёк, с языка, забираясь на чужие колени и зарываясь пальцами в рыжие пряди, обвивающие его пальцы медными кольцами, пока сам Чуя вновь обнимает его так крепко, что на коже точно останутся синяки. - Всегда звони мне, чёртов Дазай, - шепчет он в поцелуй, вылизывая рот Дазая и его истерзанные губы, всё ещё покрытые мелкими трещинками и ранками. - Всегда, слышишь? Всегда звони мне, идиот. Чтобы я мог прийти и спасти тебя. - А ты хочешь этого, Чуя? - мягко улыбается Дазай и заглядывает в его глаза, в которых вроде бы и пелена алкогольного тумана, а вроде и такой острый блеск, что невозможно не поверить в то, что Чуя говорит сознательно, от души, искренне. - Ты хочешь, чтобы я звонил тебе? Ты хочешь спасать меня? Всегда? Раз за разом? В какие бы передряги я ни попадал? - Да кому ты сдался, - фыркает Чуя, тычась носом в его щёку и закатывая глаза. - Ты бесполезный, наглый, самоуверенный болван с раздутым самомнением и... Без тебя... Без тебя будет очень скучно, да? Никто больше не взорвёт ни одну из моих машин и не вскроет мою квартиру, потому что по земле ходит лишь один такой отбитый суицидник. И ты всё ещё должен мне денег за машину, к слову. Не думай, что я так просто спущу тебе это с рук. - Ну, разумеется, - посмеивается Дазай. Позволяя себе расслабиться, растечься в надёжных руках. Позволяя вновь подхватить себя на руки и отнести в постель, укрыть одеялом. Позволяя себе прижаться к телу Чуи, пригреться в его крепких объятиях и уткнуться лицом в его шею. Позволяя себе - лишь один раз и очень глубоко в душе - признать, что однажды Чуя всё-таки сказал чистую правду: и гении могут быть теми ещё глупцами. Потому что именно глупцом ощущает себя Дазай, когда Чуя вжимается губами в его лоб, без слов желая спокойной ночи и крепкого сна. Так долго хранить свою любовь. Так долго скрывать свои чувства. Так долго терзать себя мыслями о том, что было бы, если бы Чуя ответил взаимностью. Быть готовым умереть, лишь бы не стать однажды свидетелем того, как Чуя найдёт кого-то, кого полюбит, с кем, возможно, создаст семью. А всего-то и надо было, что задать самому себе один единственный вопрос: почему всегда и везде кричащий о ненависти к нему Чуя раз за разом спасал его, стирая в порошок всех противников Дазая и так неприкрыто волнуясь о нём? «Вот только мне ещё в шестнадцать по горло хватило всего этого дерьма и переживаний за твою шкуру. Мне надоело думать, где ты и всё ли с тобой в порядке, когда ты пропадал по несколько дней чёрт знает где и даже Мори-доно понятия не имел, где ты шляешься! Я сделал то, что сделал, и не жалею», - вновь звучат эхом в памяти слова Чуи, и вновь из-за них рождается тепло в груди. Прильнув вплотную к давно уснувшему Чуе, переплетя их ноги и приобняв его за бок, Дазай закрывает глаза и больше не боится таящейся под веками тьмы. Потому что он больше не в гробу посреди сырой земли, а в объятиях человека, который за него войной по миру пройдётся. И вправду, каким же слепым нужно было быть, чтобы ничего не замечать? Впрочем, так обычно и бывает. Из-за банального страха - даже если мы отрицаем его наличие - нам многое кажется невозможным, и не всем везёт узнать о том, что на самом деле ничего невозможного нет, а есть лишь рамки, надуманные границы и условности. Интересно, как долго Чуя влюблён в него, точно так же считая, что его чувства безответны? Дазай спросит об этом утром и будет долго смеяться, если Чуя ответит, что это было любовью с первого взгляда удара. Потому что именно тогда, как думает Дазай, и взяла начало его собственная влюблённость, пусть он этого и не понимал на тот момент. А в шестнадцать после стычки с Верленом он тоже решил не выпускать Чую из вида и вшил чип в его шляпу. Ну, и ещё во все его пиджаки и в пару ремней для брюк - для верности и потакая своей паранойе. Может, Дазай даже признается в этом. А может, Чуя и сам давно обо всём этом знает. С его чутьём на происки Дазая было бы неудивительно. «Всегда звони мне, чёртов Дазай. Всегда, слышишь? Чтобы я мог прийти и спасти тебя», - вновь слышится эхом в памяти хриплый, родной голос. Быть может, Дазай всё-таки на время отложит мысли о смерти и проживёт ещё чуть дольше. Просто чтобы узнать наверняка, к примеру, сможет ли он при открывшихся новых - старых? - обстоятельствах надеть кольцо на палец Чуи. Ну, а что? Уж Чуя должен понимать, что теперь точно никогда, никуда от него, Дазая, не денется. И как же сладко греет осознание того, что Чуя никуда деваться и не захочет. Проваливаясь в сон, Дазай улыбается. Он всегда мечтал услышать эти слова и услышать их именно от Чуи. Стоило дожить до двадцати пяти лет, так и не наевшись снотворного ещё в восемнадцать, чтобы его самая заветная мечта осуществилась. Чтобы его самая заветная мечта сбылась.

|End|