Звёзды и полоски

      Там, в Мадрипуре, Шэрон улыбается Баки жемчужинами белоснежных зубов, щурит глаза смешливо — дразнит, потому что знает, что он не может укусить кормящую руку, и говорит, глядя как он хмурится все больше и сжимает губы в тонкую линию, отчего на скулах явно проступают желваки, что у него кинк на всякое звездно-полосатое. Барнс не согласен, но молчит, глядя исподлобья все так же хмуро, и ей надоедает, так что она, фыркнув, будто лисица, говорит им всем ждать и выходит из комнаты, покачивая бедрами и стаканом с виски, зажатым в руке.       Джон вспыльчив, импульсивен, но дружелюбен и до зубного скрежета раздражающ в своем желании помочь — у Баки от него и смены его настроений мигрень, раздражающая почти так же сильно, как новый Капитан. Сначала он вызывает только негативные эмоции, толкая воодушевляющие речи и то тут, то там, протягивая Барнсу руку помощи, которую тот с настойчивостью аллигатора кусает — нос не дорос еще, парень; разберись сначала со своими проблемами. Проблем у Уокера едва ли не больше, чем у суперсолдата, но он настойчиво пытается взвалить на себя еще и чужие, чем только больше злит Баки, который не понимает.       Джон — не Стив.       Какого черта он делает, приветливо маша на улице рукой толпе зевак, хотя еще минуту назад, этой самой рукой, сжимал переносицу и тяжело моргал сухими от усталости глазами? Какого черта он улыбается — даже почти естественно; Баки видел его улыбку, когда тот смотрел на Лемара и когда он смотрел на них с Сэмом, — хотя не прошло еще и пяти минут, как он хмурил брови и достаточно жестко выражался по поводу ситуации с Флагсмэшерами?       Стив был суперсолдатом и идеалистом, но что движет Уокером Барнс все еще не понимает. Не может быть, что тоже самое — в это просто не получается верить, когда перед глазами то и дело встает лицо старого друга, бросая на Уокера тень.       Джон предсказуемо начинает сдавать под гнетом обязательств, которые на него возлагают со всех сторон: будь лучше, будь в центре внимания, будь полезен, будь Капитаном Америкой, черт возьми! Уокер, ранее не работавший на виду у всех, выглядит потерянным щенком, брошеным жестоким хозяином где-то в парке, куда ранее наведывался с четвероногим другом лишь по выходным, а посему не может найти выход, и у Баки что-то неприятно ворочается в груди, когда он, отворачиваясь, уходит. Стив бы так не поступил, но у сержанта Барнса свои проблемы, а у Джона свои — и никто из них даже близко не стоял там, где Роджерс, так что пора бы прекращать всех с ним сравнивать.       Зимний слишком занят своими травмами, балансируя на краю пропасти, чтобы ловить у этого самого края кого-то еще, поэтому он снова не протягивает руку помощи, хотя мог бы, когда Уокер оступается и летит в бездну. Джон становится злее и кусачее, даже черты его лица будто заостряются, когда он теряет напарника и, сорвавшись, убивает одного из террористов, а Баки лишь поджимает губы — вот теперь у них есть что-то общее; теперь, когда у блондина, ставшего суперсолдатом, на руках кровь, которой там быть не должно, он понимает.       Барнс не приходит на слушание по его делу, да его и не зовут, но он видит фотографии Уокера в газетах — некоторые из них черно-белые, но ему и не нужен цвет, чтобы увидеть больную решимость загнанного в угол зверя, поселившуюся в глазах где-то под пеленой злых слез и мучительных кошмаров, дающих знать о себе в глухие ночные часы, когда в квартире так темно, будто сама вселенная не хочет, чтобы кто-то видел тело, содрогающееся в сухих рыданиях, и грудь, ходящую ходуном от судорожных вдохов.       Баки часто видит это лицо, когда смотрит в зеркало.       У них даже получается сработаться, когда Сэм, с щитом наперевес, кружит высоко в небе. Барнс просто воспринимает неожиданно молчаливого Джона как продолжение себя, как однажды привык к тому, что левая — металлическая — рука теперь его или как мог бы привыкнуть к щиту, если бы Стив решил иначе. Уокер прикрывает Солдата, будто это что-то само собой разумеющееся — для кого-то так и есть, но не для них, не после всего, думается Баки. А потом он, особенно не задумываясь, дергает Джона в сторону, чтобы того не придавило автомобилем.       Красные и синие огни полицейских машин, каруселью сменяющие друг друга, бросают дрожащий свет на блондинистые волосы, и Баки, наконец, отпускает. Он отпускает горечь, злость, обиду и Стива. Зимний подходит со спины, ступая почти неслышно, и становится плечом к плечу с Уокером. У того на лбу синяк, возможно даже парочка, а на щеке пыльный росчерк, но сам Барнс с разбитым виском едва ли выглядит лучше.       Джон улыбается, когда кожанка суперсолдата шуршит о синюю форму Капитана, и смотрит, а Баки изо всех сил старается остаться на месте — это почти невыносимо тяжело, но еще тяжелее дышать ровно, будто из него только что не выбили весь воздух одним взглядом. Барнс не уверен, что когда-нибудь сможет улыбаться так же: будто ничего не было, будто все его ошибки лишь досадный пустяк и ничего более; даря тепло одними глазами. В глазах Уокера столько всего, что в груди болезненно ноет, а во рту появляется сладковатый металлический привкус — прикусил щеку изнутри.       Сержант уходит сразу, как только Сэм заканчивает речь. Хлопает нового Капитана по плечу, растягивает губы в подобии улыбки и не оглядывается.       Он гостит у Уилсона, помогая с бытовыми мелочами, которые неплохо отвлекают от ненужных размышлений и занимают достаточно много времени, но умом понимает, что все это напоминает бегство или прятки. И если прятки («Звучит все же лучше бегства», — решает для себя Зимний), то лодка Сэма — где Баки проводит большую часть времени, не считая двора, — это суверенная территория и путь сюда Джону закрыт.       Вместо этого Уокер звонит. Барнс молча смотрит на неопознанный номер и лениво размышляет, кто мог помочь блондину его раздобыть — видно остались еще какие-то связи, — пока мелодия не смолкает. Джон звонит еще пару раз, но Баки отбивает или смотрит на номер, которому он так и не дал имя, пока тому не надоедает трезвонить. В груди расползается тепло, будто кто-то щедро облил его кислотой, и теперь кожа слезает, противно шипя, обнажая внутренности и ребра, а за ними – часто бьющееся сердце. — Невозможно бегать вечно, брат, — говорит ему Сэм, салютуя зеленым стеклом бутылки. — Однажды нужно будет и остановиться, чтобы перевести дыхание, и оглядеться — в ту ли сторону ты бежишь.       Он поднимает трубку почти сразу, когда видит уже знакомый номер. По ту сторону молчат — наверное, Уокер не ожидал, что Барнс подойдет к телефону. Баки тоже молчит, слушая чужое дыхание, шуршащее в трубке. — Восемь, — говорит Джон, первым прервав молчание. — Что? — переспрашивает Баки без особого интереса и выходит во двор. — Я звонил восемь раз и ты наконец решил ответить. Что изменилось? Я звоню с того же номера, ты не мог не заметить.       Суперсолдат едва заметно улыбается, усаживаясь на крыльцо, и переводит взгляд на садящееся солнце, опускающееся в воду и бросающее оранжевые блики на водную гладь — солнечная дорожка, которая, того и гляди, скроется из виду. Барнса всегда восхищала скорость с которой солнце скрывалось за океаном – было в этом что-то волшебное и прекрасно неизменное. — Да, я знаю, что это твой номер. Просто решил, что хватит бегать и пора поговорить. — О! — выдает Уокер почти удивленно. — Куда ты убежал, если не секрет? — спрашивает так, будто не догадывается, что податься Баки особенно некуда, или так, будто не навел справки, когда он уехал. Что ж, если он действительно не узнавал и дал Солдату играть в прятки, это почти похвально — Барнс ненавидит ошейники, какими бы они ни были. — Я у океана. Он успокаивает, — просто говорит он. — Где ты? — Сегодня на миссию, уже через пару дней буду свободен. Знаешь, я звонил столько раз и все время думал «что я скажу?» Я каждый раз продумывал диалог, думал, что ты мог бы мне ответить, если бы взял трубку, а теперь ты ответил – и я не знаю, о чем говорить. — Я поэтому и не отвечал — не знал, что тебе сказать, — посмеивается Зимний и слышит фырканье на другом конце. — Так что ты обсуждал со мной в своем воображении? Думаю, я мог бы попытаться поддержать диалог ничуть не хуже. — Ты бы… Тебе бы не хотелось, — Джон тяжело вздыхает, и Баки почти наяву видит, как тот трет переносицу. Отчего-то тянет улыбнуться. — Мы могли бы сходить куда-нибудь вместе? — Сэм зовет меня «ископаемым», — тихо и почти обвиняюще тянет суперсолдат. — Это же приглашение на свидание или мне показалось?       В трубке молчат долгие несколько секунд. — Оно самое, если ты не… — Бар? — перебивает Барнс.       Солнце окончательно скрывается за горизонтом, и все, что о нем напоминает, – это розоватые полосы в облаках, стремительно синеющие и теряющиеся на фоне такого же синего неба. — Бар, — соглашается Уокер. — Тогда через два дня у моей квартиры — адрес узнай сам. Я знаю одно местечко, думаю, тебе там тоже понравится. — Хорошо, — говорит Джон и в его голосе отчетливо слышится облегчение напополам с радостью.       Через несколько дней Баки прощается с Сэмом, продолжающим налаживать дела дома. Уилсон улыбается так, будто что-то знает, стискивая суперсолдата в объятиях, но это не злит, наоборот, Барнс ему благодарен за все, что тот для него сделал и продолжает делать. — Набегался? — спрашивает Сэм. — Выбрал другое направление, — хмыкает Баки, хлопая того по спине, и усаживается на мотоцикл. — Звони, если что! Мой дом — твой дом, чтобы ты там не думал. — Обязательно! — кричит Солдат, когда рев байка заглушает слова.       Звонок в дверь раздается раньше назначенного времени минут на десять, но Барнс, последние полчаса сидящий на кухне и сверлящий взглядом часы, уже давно готов, так что, когда он открывает дверь, трель еще разносится по квартире.       Уокер, стоящий на пороге, слабо улыбается, когда видит перед собой хмурое лицо Баки, и приваливается к дверному косяку. На лбу у него свежие ссадины, а правая рука то и дело прижимается к левому боку. Барнс хмурится еще больше и молча отступает в сторону, кивая головой вглубь квартиры. Джону не нужно повторять дважды — он молча заходит и оглядывает необжитое пространство, стоя посреди кухни, куда его привел Баки, пока Зимний не приносит из ванной аптечку. — Садись, — командует Барнс.       Уокер послушно садится на стул, где еще пару минут назад сидел Баки, и не двигается, когда прохладная рука из вибраниума мягко хватает его за челюсть, поворачивая к свету. Солдат промокает ссадины перекисью, а Джон легко морщится и моргает, щекоча руку с ваткой длинными ресницами. Барнс заклеивает покрасневшую кожу пластырями и вдруг понимает, что все это время блондин смотрит на него. Смотрит так, будто Баки делает что-то особенное.       Зимний снова не может понять, что за калейдоскоп эмоций в чужих глазах, когда кошмары и боль в них отступили на задний план, прячась на дне радужки; он не может понять, почему Уокер так смотрит на него — хочется отвернуться, но вместе с этим Барнсу бы хотелось смотреть в эти глаза вечно. Ощущения как от созерцания океанских просторов, будто он долго-долго смотрел на воду и бескрайний горизонт: горло перехватывает от чистого, незамутненного восторга, а в груди болезненно тянет.       Баки все же находит в себе силы и отворачивается, стряхивая наваждение, а Джон, пойманный с поличным, отводит взгляд на полупустые полки с цветными пакетиками — в них, судя по наклейкам с названиями, чай и какие-то хлопья. — Что случилось? — интересуется хозяин квартиры, когда Уокер тянется потрогать белые полосы пластыря на лбу. — Небольшая заварушка. Те ребята не хотели ничего слушать и сразу полезли в драку, так что пришлось их всех вырубить — не хотелось быть забитым арматурой. — Сколько их было? — Барнс тянет Джона за руку, чтобы тот поднялся, и блондин, увлеченный разговором, на автомате встает. — Двенадцать или вроде того. Я не особенно их считал, стараясь увернуться от металлических прутьев, которых у них, определенно, в избытке. Наверное, стащили с какой-нибудь стройки.       Баки вытягивает песочного цвета рубашку из брюк Уокера и тот, перехватив чужие руки, отшатывается. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, прежде чем блондин разжимает хватку. Солдат, чьим первым порывом — бессознательным, но выбитым где-то на подкорке сознания, — было перекинуть Джона через себя и заломить руку, медленно дышит и не вырывается: спокойнее, вдох-выдох, Уокер не сделал ничего плохого. — Я видел, как ты прикрывал бок, — говорит Барнс. — Я не слепой и я часто сталкивался с травмами. Почему ты не пошел в больницу? — А ты бы пошел? — скептично интересуется блондин, и Баки нестерпимо хочется закатить глаза — нашел с кем сравнивать. — Не хотел опоздать, — уже тише добавляет Джон. — Можно я посмотрю? — спрашивает Баки. Кончики пальцев руки покалывает от необходимости провести, проверить, что все действительно в порядке. А может, ему просто хочется коснуться Уокера? — Бар никуда не денется. — Хорошо, — говорит блондин и кивает в подтверждение своих слов. — Смотри сколько хочешь.       Зимний ждет, когда Джон скинет рубашку и следом майку, чтобы увидеть полосу бинтов, перехватывающую низ живота. Перевязь начинается над пупком и заканчивается на острых костяшках таза, обхватывая их белой полосой один раз, чтобы лучше держалось. Баки подходит близко-близко — он ниже Уокера сантиметров на пять, — почти обнимает, заводя руки за спину блондина, чтобы развязать узел, и тянет бинты на себя. Нижние слои, прижатые к ране, залепленной белой повязкой, влажные и розоватые — нужно было забинтовать туже и наложить иначе. Видимо Уокер действительно спешил.       Барнс тянется к аптечке, стоящей на столе, и вытаскивает бинты, когда его окликает Джон. — Баки, — они оба замирают, прислушиваясь: Джону непривычно вот так просто произносить чужое имя, а суперсолдату непривычно слышать его из уст блондина. — Я ведь тоже суперсолдат — заживет. — Но пока ведь не зажило, — упрямо говорит Солдат. И возразить нечего. — Если стесняешься, то наложи повязку сам.       Уокер трет переносицу и вздыхает. — Это уже тянет на худшее свидание по твоей личной шкале?       Барнс ухмыляется. — Пока что это где-то шесть из десяти — неплохо, а?       Джон снова улыбается, и каждая улыбка зажигает в его глазах что-то такое, что заставляет сердце Баки сбиваться с ритма, а потом ускоряться, словно извиняясь за сбой. — Снимай штаны, Джон, — максимально игриво тянет суперсолдат, но все же смеется, когда Уокер удивленно замирает. — Чтобы повязка лучше держалась, нужно обмотать еще и бедро — уж ты-то должен знать. Не знаю как ты не растерял все бинты еще по дороге сюда.       Блондин скидывает ботинки и тянется к молнии, пока Барнс безнаказанно рассматривает узоры вен на руках Джона, родинки под левым ухом, тянущиеся к кадыку, и пару тонких шрамов на плече. Уокер не смотрит на Баки, стягивая джинсы, так что тот продолжает разглядывать безволосую грудь и мускулистые бедра, пока не останавливает свое внимание на венке, выступающей ниже пупка и уходящей под резинку белья. — Это уже тянет на все восемь из десяти, — шутливо бросает суперсолдат, когда блондин складывает штаны на стуле и смотрит на Барнса, прислонившегося к стене и держащего бинт в руке. — Я раздел бывшего Капитана Америку на первом свидании — уверен, что многие мне бы сейчас позавидовали.       У Джона краснеют уши, и он переводит взгляд на пол, с деланным вниманием разглядывая покрытие, прежде чем снова посмотреть на Баки. Солдат отрывается от стены и протягивает Уокеру бинт. — Я поставлю чайник. Предлагаю остаться сегодня дома — все равно никто из нас не может напиться, — говорит Зимний, подходя к плите и отворачиваясь, чтобы не смущать Джона. Вообще-то, ему приходится почти заставлять себя не смотреть — он не чувствует неуместного возбуждения или чего-то подобного, просто хочется контролировать ситуацию и смотреть, смотреть, смотреть…       Уокер едва слышно шипит, и Барнс, наливающий воду в чайник, отставляет посудину, оборачиваясь. Блондин отклеивает пластырь, удерживающий повязку, от краев раны, и ее вид заставляет Баки сжать зубы. Как там Джон говорил — был занят, уворачиваясь от арматуры? Видимо, увернулся он лишь частично. — Какого черта, Джон? — рявкает суперсолдат, хватаясь за аптечку. Он знает, что рана не смертельна, а на них с Уокером подобные повреждения зарастают за пару суток, не оставляя и шрамов. — Ты мог позвонить и сказать, что не можешь прийти сегодня. — Но я могу, — хмурится блондин, когда Барнс сооружает новую повязку и, обработав края раны, накладывает ее, туго заклеивая. Уокер опирается рукой на стол, чтобы Баки было удобнее, и почти не замечает, как побелели костяшки пальцев, сжимающие столешницу — потревоженая рана снова заныла. Зимний шипит что-то себе под нос о том, что Джон — идиот, каких поискать, а еще, что он все же похож на Стива больше, чем он думал.       Зимний присаживается на корточки, туго обматывая чужое бедро белыми полосами бинтов — Уокер старается не смотреть вниз, туда, где Барнс касается его, прижимая бинт одной рукой, и почти трется щекой о внутреннюю поверхность бедра, когда делает круговое движение второй рукой. Получается плохо и Джон понимает, что даже обманывать себя не выйдет — ему теперь точно будет сниться макушка Баки, мелькающая между его разведенных ног. — Готово, — говорит Солдат, поднимаясь на ноги и делая последний оборот, закрепляя конец бинта где-то на крестце. — Можешь отблагодарить, если напрягает безвозмездная помощь.       Уокер непонимающе хмурится, все еще смущенный чужой близостью, и приоткрывает рот, чтобы спросить, что именно Барнс имел ввиду, когда тот, фыркнув, закатывает глаза, и почти невесомо прижимается своими губами к чужим. Зимний перемещает металлическую руку на шею блондина, наклоняя к себе и прижимаясь ближе — Джон дает Баки вести, открывая рот шире и впуская его язык, чем тот тут же пользуется, проходясь по деснам и толкаясь вглубь, вылизывая его рот изнутри. Уокер издает удивленный вздох, тут же сменяющийся слабым стоном, когда Барнс кусает его за губу и проходится по ней языком. Они отстраняются, тяжело дыша, и смотрят друг на друга, пока Баки не протягивает Джону его майку и рубашку со стула. — Одевайся, а я все же поставлю чайник. — Я думал, ты не ходил на свидания, — слегка удивленно говорит Уокер, натягивая джинсы. — Но, кажется, я ошибался. — Я ходил на свидания в сороковых, — говорит Барнс, наконец ставя чайник. — Сейчас с этим куда сложнее. — В таком случае, у тебя, наверное, отбоя от партнеров не было.       Зимний криво улыбается, ставя чашки — разные, потому что он так и не купил себе набор одинаковых — гостей у него обычно не бывает — на стол. — Ревнуешь прямо на первом свидании?       Джон, закончивший с пуговицами на рубашке, молча садится за стол и укладывает голову на согнутый локоть, продолжая следить за передвижениями Баки по кухне. Барнс разливает черный чай по чашкам и находит в шкафчике пачку печенья, которую протягивает Уокеру, а сам ест сухие хлопья из коробки, пока тот подробнее рассказывает о миссии и совсем немного о детстве: учиться любил, в школе познакомился с Лемаром, был капитаном футбольной команды.       Суперсолдату нравится слушать о прошлом, не омраченном тяжелыми событиями — от таких рассказов всегда веет чем-то теплым и домашним, а еще ему просто нравится слушать Джона, который улыбается, вспоминая что-нибудь забавное, и активно жестикулирует, размахивая зажатым в руке печеньем. В конце концов, Баки даже готов признать, что в словах Шэрон была истина, но дело не в самих звездах и полосках, а в людях, которые их носят — к ним у него точно что-то личное.