Веди себя благоразумно

Любовь к браслетам эйкей любовь к самоубийству. Ну, или почти. Знаете это дурацкое чувство, когда ты носишь на руках тонны браслетов, гораздо больше, чем позволительно, люди начинают интересоваться о Тех самых браслетах. И тип это максимально бессмысленно, потому что на мне Тех самых браслетов может не быть. Рамки дозволенного в России все чувствуют восхитительно, да. Бля, ну серьёзно, кому какое дело, как быстро я умру? Хотя... Не, все равно я не понимаю это навязчивое желание лезть в чужую жизнь. Хей, чувак, а ты спрашиваешь, потому что у самого седьмой появился и ты пытаешься понять, как жить дальше? Почему у меня спрашиваешь-то? А, ну да, точно. Я забыл. Короче, история такая: на прошлой неделе у меня появился восьмой браслет. Считайте, одной ногой я в могиле. Благо, на руке за раз у меня всегда этих цацок больше, чем нужно, так что сложно понять, какие именно остались от поцелуев моего соулмейта. Хотя, я ещё не понимаю, почему люди считают, что среди них есть Те самые, ибо чуваки, браслеты снять можно, прикиньте? И не будет никаких проблем. Взять хотя бы Арса: у него нет ни одного. Сомневаюсь, что у такого пиздатого мужика не было ни одной женщины. Он же пиздец умный, харизматичный и, стоит отметить, красивый. Причём красивый он не потому, что сам Попов считает себя воплощением Аполлона, а потому что он реально красивый. – Шастун, – в гримерку заходит Арс. Мы только что отыграли Дебаты, точнее, отыграл их Арс и Дима, а я сидел и ухахатывался. Сегодня они обсуждали листья на деревьях и компот. Как Стасу в голову это приходит, я не понимаю до сих пор, но, сука, смеюсь каждый раз. – Че? – я блокирую свою мобилу, чтобы Попов не заметил свое фото в ленте Инстаграма, откидываюсь на спинку и с горечью отмечаю, что в звоне побрякушек есть все восемь, из-за которых я вот-вот умру. Меня даже не радует, что вместе со мной умрёт то похотливое чудовище, которое от поцелуя удержаться не может. – Да ниче, фамилия у тебя прикольная, звучная, – ржёт Арс, открывая бутылку с водой. – Тебе воды на себе мало, Арсюш? – кидаю ласковое обращение будто случайно, но все же нет. У Арса как будто что-то происходит, но он такой скрытный, пиздец просто. Я жопой чувствую, что что-то не так, а эта собака никак не расколется. Вот и получается такая своеобразная поддержка. – Эй! – бля, какая же у Арсения охуенная улыбка. Где-то он говорил, что улыбка делает любого человека красивым. В его отношении это чистейшая правда, он умудряется быть ещё красивее, когда его губы трогает улыбка. Попов, кстати, налил воды в стакан: – Я вообще-то пить хочу. – Ну так попил бы воду с игры, – предлагаю ему я. – Ага, конечно, а потом схватить какую-нибудь хрень. Нет, иди в жопу, Шаст, я планирую дожить до девяноста восьми, – Арс стряхивает капли воды с волос и начинает переодеваться в свое: у нас перерыв между моторами, можно позволить себе посидеть в своих майках. – Скорее уж до девятьсот девяноста восьми, Арс, – в гримерку заходят Димка и Серега, уставшие после мотора, но вполне счастливые. – Мы же знаем, что ты бессмертный, – заканчивает Диман и начинает вслед за Арсом переодеваться. – Кто-нибудь знает, что мы играем в следующем моторе? – включается в разговор Матвиенко. Мы все переводим на него взгляд и видим картину маслом: Серёжа с телефоном перед собой. Опять прямой эфир ведёт, собака. И не смущают его два полуголых мужика. Ну, хотя бы мы убедились, что он слушал Стаса, когда мы обсуждали игры, спросил он тупо для подписчиков. Арс благоразумно стоял к камере спиной и натягивал майку своего же собственного бренда. Сегодня было: "Ангел, я пошутил". – Ага, – как раз отвечает Попов. Одевшись, он достал непонятно откуда подушку, положил мне на коленки, свернулся в позу эмбриона и закрыл глаза. – Вечеринку, если не две, новости, опоздание, талант-шоу и ещё парочку, но говорить я о них не буду, потому что это тайна, – он зевнул напоследок, устроился удобнее и, судя по всему, решил вздремнуть пятнадцать минут. – Слыш, Арс, тут тринадцатилетние девочки в комментариях кипятком писают, ты бы встал с Шаста, – доложил Серый и закончил трансляцию. Потом эти же тринадцатилетние девочки завалят его директ вопросами, почему он не продолжил запись, а Серёга заебется их блокировать. – Серёж, ты даже не представляешь, насколько мне похуй, – кинул Арсений и обнял меня за бедро. Поправка: нежно обнял меня за бедро. Стоит ли говорить, что с самого начала, как Арс на меня лёг, я в ахуе. Даже, сука, в Ахуе. Или в АХУЕ. Я пока не придумал. К тому моменту как я оклемался, Арс уже спал. – Ладно, милуйтесь, голубки, мы пошли курить, – бросил Дима, и они с Серёгой ушли. Курить, скорее всего. Блять, ну и что это такое, Арсень? Поясню: у нас в гримерке три дивана у трех стен и ещё стулья: Серёга сидел на стуле, Дима сел на один диван, а я был на другом. И Арсений решил лечь не на свободный диван, а ко мне на коленки. Чудеса. Помните, в начале я говорил, что Арс красивый. Так вот это ж-ж-ж-ж неспроста. Я не до конца понимаю, можно ли ощущать настолько тёплые и нежные чувства к коллеге по работе, да ещё и другу. Да, я люблю его, безусловно, но как друга. И в последнее время у меня появились вопросики к этой любви. Друзей так не любят. На самом деле, дохуя приятно, когда Арс открывается мне. Делает шаги навстречу. Он же дофига скрытный, так что всякий раз, как он так настолько доверчиво делает шаг в мою сторону, сердце воистину пропускает удар. В последнее время таких шагов все больше. Будто что-то день изо дня высасывает из него силы, чувства и эмоции, что ему не к кому больше обратиться, нежели ко мне. Хотя, очевидно, перебороть себя и сказать все, как есть, он не может, потому что я нихуя не знаю. В плане, я ощущаю его печаль, его усталость, но он молчит, как партизан и не озвучивает причину оного. Смотрю на часы и понимаю, что минутка только для нас закончена: надо идти готовиться перед вторым мотором. – Хей, Арс, – я легко касаюсь его плеча, и он тут же открывает свои невозможные голубые глаза. – Пора вставать, соня-мышь, – у меня стойкое ощущение, что сейчас у меня рожа треснет от улыбки, но мне как-то срать. Один на один без камер можно. А Арс только отзеркаливает мою улыбку: – Угу, – он встаёт, потягивается, как кот и выходит из гримерки. Я следом за ним. Волшебство момента потеряно, но сам момент был потрясающим. Второй и третий моторы прошли как надо, хоть и поток гейских шуток со стороны Паши и гостей лился нескончаемым потоком. За пять лет шоу все эти смехуечки настолько надоели, что хочется порой кому-нибудь врезать. По итогу получается, что избитым оказывается тренажёр в спортивном зале. После третьего мотора мы все выжаты, как лимоны. Правда, оказывается, что мы с Арсом выжаты чуть больше, чем Димка с Серёжей, потому что они каким-то невероятным чудом смогли свалить раньше нас. Я устал так, что доползти до машины окажется подвигом. Арс сидит напротив меня с нечитаемым взглядом. Когда парни уходят, он тупит пару минут, пока я пытаюсь остыть: вспотел, как собака. – Шаст, – голос Арсения какой-то глухой. Я могу ответить только: "М?", давая понять, что я его слушаю. – Ты спешишь сейчас куда-то? – Нет, – тупо кидаю я. Куда я могу спешить, если у меня жизни никакой, кроме, как в студии, нет. Провожаю Арсения взглядом, наблюдаю, как тот закрывает дверь гримерки, стоит около неё какое-то время. Он снова завис, походу. Дальше у меня было стойкое ощущение, что у меня галлюцинации. Арсений достал плед и подушку, кинул их ко мне, а затем снял штаны. Майка была ему немного велика, её край задавал резинку трусов. Он стал в один миг таким домашним на работе. Он бросил штаны прямо на полу, не заботясь о том, что они помнутся или испачкаются. А затем, как в перерыве, он залез ко мне, улегся на колени и накрылся пледом. Зевнул и положил мне руку на бедро. – Прости, Антон. Я вздремну часик, только часик, обещаю, – он бубнил сквозь наплывающий сон, а я не мог ничего ответить. Все его тело молило о минутке спокойствия и защиты, как я мог ему отказать? Я не нашёл ничего лучше, чем гладить его по волосам. Клишировано, возможно, зато нет лучше способа проявить заботу и подарить то самое чувство защищённости. Арс зевал, ворочался, наконец уснул, а я продолжал гладить его по голове. Самый стойкий, самый непробиваемый, самый яркий из нас тускнеет, когда оператор произносит заветное: "Конец мотора". Закрывается, так что даже маленькой приоткрытой щелочки в его сердце, которая всегда есть на съёмках и концертах, не остаётся. Он сильный, он не позволяет себе помогать, но сам при этом поможет всем и каждому. Он постоянно контролирует себя, чтобы ни перед одной камерой не выдать свою слабость. А потом закрывает гримерку на замок изнутри и просит вздремнуть на моих коленях. За закрытыми дверьми, один на один со мной, у меня есть ощущение, что он открыт как никогда. Будто у меня ключ к его сердцу. Вибрирует телефон, это Арса. Я беру трубку, вижу на дисплее имя какой-то Надежды Ивановны. – Арсень, – как на перерыве, я касаюсь его плеча и он тут же просыпается. – Тебе звонит кто-то. Арс только промычал что-то в знак согласия и взял трубку: – Добрый вечер, Надежда Ивановна... Да, я ещё тут... Нет, простите, сегодня не смогу... Надежда Ивановна, я доплачу вам за сегодня... Да, пожалуйста... Спасибо... До свидания, да... – он выключил телефон и бросил его на диван, закрыл глаза и попытался уснуть, как раньше, но сон не шёл, видимо: он ворочался и ворочался, принял позу эмбриона и залез с головой под плед. – Холодно, – наконец произнёс Попов. – Конечно, холодно, ты в одной майке под тонким пледом, – кинул я. – Твоя правда, – после минутного молчания донеслось до меня из-под пледа. – Арсюш, – я наконец решился задать беспокоящие меня вопросы, – что с тобой происходит? Ты какой-то странный в последнее время. Арс долго молчал, я уж было решил, что он уснул. Скорее всего, он отчаянно пытался это сделать, потому что даже сквозь плед я чувствовал, что ему ой как трудно ответить. – Ничего, – впрочем, такой ответ я ожидал услышать. – Мне просто... Холодно? – столько сомнений было в его голосе, описать сложно. – Ты у меня спрашиваешь? – я не сдержал смешка, а Арсений вздохнул. – Арс, серьёзно, что с тобой происходит? Ты ведёшь себя очень странно со мной, – я решил не добавлять: "будто ты в меня влюблен", ибо Арсения мог спугнуть даже лишний вздох. – Хм... – Арс вздохнул и, походу, это меня лишний вздох спугнул. – Ничего. Просто... холодно, – повторил он уверенее. Я поднял его и усадил к себе на колени, укутывая пледом. Арс не сопротивлялся, только лишь удобнее устроился. Я взял его за руки, пытаясь согреть его ледянющие ладони своими горячими. – Так лучше? – я чувствовал его дрожь от холода, но постепенно он расслабился: согрелся. – Намного, – подтвердил он, улыбаясь. – Теперь расскажешь, что случилось? – Арс снова вздохнул. А мне черт в голову что пришло: я начал петь, в надежде достучаться до Арса: – Пойми, прошу, ты очень-очень нужен мне; пойми, ведь я тобой дышу... – дальше петь смысла не было, потому что впервые я не смог подобрать рифму. – Наверно, я слишком влюблен, — подхватил Арс, – я снова начал слушать Земфиру... – и вновь тишина. Минута, вторая, третья. За окном давно стемнело, свет фонарей падал на деревья, так что у нас была достаточно интимная обстановка. – Знаешь, Антош... – АЛЛИЛУЙЯ, МЫ СДВИНУЛИСЬ С МЕРТВОЙ ТОЧКИ. Радуюсь этому, как ребёнок, честно. Вот только продолжение мне не понравилось: – Их восемь. Я почему-то сразу понял, о чем говорит Попов. Те самые проклятые браслеты, те самые проклятые родственные души и ограничения на поцелуи. – Хотя, конечно же, я сам виноват, – покаялся Арс, укладываясь удобнее мне на плечо. От нашей позы мне уже было жарко, но если комфортно ему, то и мне тоже. – Знаешь... Я как-то по пьяни переспал с девчонкой, Алёной. Она забеременела и я сделал ей предложение. Я не хотел, чтобы она делала аборт, да и она тоже. Перед алтарем я поцеловал её, и у меня появился первый браслет. Мы понимали, что, скорее всего, мы не соулмейты, но осознанно пошли на это. Но чувств у нас не осталось и мы решили разойтись. Родилась Кьяра, а мы только после этого подали на развод. Я не знаю, почему, но суд решил оставить дочку со мной. Я нанял няню, Надежду Ивановну. С тех пор так и живём. Три года уже. Кьяра только пошла в детский садик. Ей было страшно первое время и, чтобы её успокоить, я её целовал. Сознательно приближал себя к смерти, – он говорил тихо, спокойно. В его голосе не было слышно упрёков или страха смерти: просто констатация факта. – И, пожалуй, во всем этом меня смущает только то, что мне придётся объяснять Кьяре, что папа больше никогда не сможет её поцеловать. Только это. Мне нельзя умирать. Его откровение стало шоком. Арс никогда ничего не упомянал о своей семье, мы все искренне полагали, что он одинок. А тут такое оказывается... Я, честно, не знаю, что сказать, продолжаю греть его руки и ждать: возможно, он скажет что-то ещё. – Ты не ответил, почему ты ведёшь себя со мной так, – напоминаю я. – Серёжа прав: тебе не стоит так делать при ком-то другом. Хватает шуток Паши и малолеток. После сегодняшнего эфира у Серёжи тебя сожрут заживо. Да и меня тоже. Меня моя бисексуальность никогда не смущала: ну влюблюсь в парня, ну и что? Не конец же света, хотя в России именно он. Но Арс поступал очень необдуманно, ему за это прилетит. Сильно. Арсений же только рассмеялся. – Ещё одна моя маленькая тайна. Я бисексуал и мне насрать, – признался он так, будто это само собой разумеющееся. – А учитывая, что я скоро умру, то и смысла скрываться нет. С тобой легко. Ты никогда не обидел и не обидишь. С тобой комфортно. Уютно. Тепло, – бля, Арсений своим монологом оставит от меня мокрое место. Тут, кстати, я окончательно понял, что люблю его не просто как друга, иначе я не понимаю, как объяснить этот прилив нежности и тёплого счастья. – И, знаешь... В твоих объятиях я чувствую себя в безопасности. Как будто ты моя опора. – Я тоже люблю тебя, – признание слетело с моих губ так быстро, что я не успел прикусить язык. А Арс замер. – Арсень? – я его позвал, но он не отозвался, так что я продолжил: – Можно я тебя поцелую? Арс окаменел. Затем он вскочил с меня и отошёл в противоположный конец комнаты, закрываясь пледом. – Шаст, алло, ты не слышал, что я только что рассказал?! – в его глазах отчётливо читался испуг. Животный, до истерики. Эх, Попов. Не за дочь ты боишься, а сам элементарно умирать не хочешь. – Ты идиот совсем? Какой поцелуй?! Кому я Кьяру оставлю? – Арс совершенно исступленно кричал; он так прекрасен был сейчас. – Хей, Арс, спокойнее, – я не шевелился, только лишь выставил руки, показывая, что я безопасен. – Я же не поцеловал тебя насильно и не заставлял. И убивать тебя я ни в коем случае не хочу. Я люблю тебя, слышишь? Арс немного успокоился, я чувствовал, как он расслаблялся, буквально кожей. И все же Арсений на всякий случай оставался в углу, не желая подпускать меня к себе. Я же стал снимать браслеты. Один за одним, пока на правой руке не осталось шесть, а на левой – два. Арс внимательно наблюдал за процессом, всматриваясь в оставшиеся браслеты на руках. Когда я снял все лишнее, глаза у него округлились: – Что?.. Но откуда?.. – он был похож на рыбу. Так забавно. – Это же... – Это мои, – говорим мы одновременно. И главный приз за идеальное чувствование Арсения Попова достается... барабанная дробь, друзья!.. Антону Шастуну! Как же я научился его чувствовать, что мы произнесли эту фразу вместе. Огонь, я прям горд собой. Смотреть на охуевающего Арсения как отдельный вид искусства. – Это мои браслеты, – повторяю я тихо, но чётко. – Время появления этих побрякушек у меня совпадает с твоим рассказом, а сейчас мы подтвердили, что являемся парой, – поясняю: когда кто-то один из пары целует не того, на руках у партнёров появляются одинаковые браслеты. Природа потрясающая, так что одинаковых браслетов нет ни у кого, кроме родственных душ. Смотреть, как Арсений охуевает и одновременно облегченно выдыхает, как отдельный вид искусства. – Блять, Шастун, сука, – он глубоко дышит, успокаивая себя, а я, весело или шкодливо улыбаясь, подхожу к нему. – Чего, Арсюш? – я сажусь перед ним на корточки и обнимаю, прижимая к себе. Он цепляется за меня. Боже, Арсений, ты мне устроишь инфаркт. – Не пугай так меня, блять, больше никогда, вот что! – скороговоркой выдаёт он. – Договорились, – соглашаюсь с ним и спрашиваю вновь: – Можно тебя поцеловать? Терпеливо жду ответа, которого не поступает. Зато Арс схватил меня за ворот толстовки, прижал к себе и поцеловал сам. Тягуче, глубоко и как-то отчаянно. Я ответил ему и стал целовать тоже. Он такой охуенный, господи боже. Я отстраняюсь, смотрю на него, а у него глаза блестят от слез. Я уже говорил, что капец люблю его? Прислушиваюсь к ощущениям. Не хочу показывать, что я паниковал, когда он поцеловал меня, потому что у меня были сомнения, что моя пара все-таки не он. Искренне надеюсь, что Арс не заметил. Ощущения восхитительные. И чувствую я себя замечательно. Это все же он. Вновь перевожу взгляд на Арса. Он мнётся и что-то хочет сказать. Дурачок, чего теперь бояться-то? – Что такое? – подталкиваю его. – Я... – затем он стал говорить так тихо, что мне приходилось вслушиваться: – Тош... Пожалуйста, позволь нам остаться с тобой... – Остаться со мной подразумевает встречаться, жить со мной или и то, и другое? – не могу удержаться от вопроса, уж извините. – А что ты позволишь? – в глазах Арса столько надежды на лучший исход, что с одной стороны мне хочется помучить его ожиданием, а с другой я сам сгорю в аду, если не отвечу сию же секунду. – Всё, Арсюш... – второй вариант побеждает. – Тебе я позволю все. Только впредь веди себя благоразумно, договорились? – Угу, – и он кинулся на меня с объятиями.

***

На следующий день после моторов мы забрали Кьяру, Арс собрал некоторые вещи и переехал ко мне. Надежде Ивановне пришлось по вкусу новое место работы. В течение следующей недели мы перевезли все остальные вещи Арса и Кьяры. Конечно, мы рассказали Диме, Серёже, Паше. Они отнеслись к этому на удивление спокойно, будто знали, что так все и будет. Даже стебать и высмеивать не стали. А ещё приятно то, что никто от нас не отвернулся. И на съёмочной площадке рассказали всем, кому необходимо было сказать. Удивительно, но нихуя не поменялось: Паша как шутил про гейство, так и шутит, тринадцатилетние девочки как писали с нас кипятком, так и писают, но теперь это хотя бы оправдано. Изменилось только то, что Арс теперь выглядит лучше, веселее, искреннее. И светится изнутри.