Weakness

      Эндрю испытал много боли в жизни. Очень много. Хотя, со временем, боль сменилась безразличием. Если бы Миньярда спросили, что из этого он выбрал бы, то Эндрю, скорее, проигнорует, нежели вновь окунëтся в омут своего травмированного, истерзанного сознания, чтобы понять, что лучше: серость жизни, понимание её безвкусицы и бессмысленности всего, что происходит или же вся та боль, что преследует его буквально с рождения, весь этот груз, лежащий на его плечах, от которого он никак не мог (или не может до сих пор) избавиться. То, что Эндрю считает более лучшей участью, чем беспамятство от таблеток или же то, что было с ним на протяжении всей жизни, стало верным спутником, то, что его убивало и за это он проклинал себя?       Вопрос странный. По-своему сложный.       А ответ... А черт знает, ведь его нет. Впрочем, зачем его искать? Это глупо – ударяться в самокопание ради идиотского вопроса из разряда «размышления посреди ночи».       Хотя, стерва под названием жизнь сделала за него выбор вновь, даже не спросив мнения Эндрю. Соответственно, выбранное решение было далеко не в его пользу.       Все началось в один из вечеров в Райских Сумерках, настолько внезапно, насколько только можно было себе представить. Всё было, как обычно: знакомый столик недалеко от танцпола, привычные алкогольные напитки, каждый из которых Монстры, не считая Нила, знали почти наизусть, громкая музыка, нещадно бьющая по барабанным перепонкам. И всë та же крекерная пыль, дарующая приятную истому, лёгкой, расслабляющей тяжестью окутывающей тело и слегка сознание, убирая подальше тяготы прошедшей недели.       Эндрю, после того, как закинул в себя очередной коктейль, ощутил острую боль в груди. При чем настолько сильную и появившуюся настолько резко, что Миньярду на секунду показалось, будто все вокруг – сплошная галлюцинация. Оглушительно громкая музыка затихла, звуча приглушëнно, словно Эндрю находился под толщей воды. Всё вокруг то меркло, то вновь вспыхивало перед глазами, либо вообще плыло, превращаясь лишь в разноцветные пятна на палитре безумного художника. В висках отдавалось биение его собственного сердца, голова словно налилась свинцом, становясь не подъемным грузом. Эндрю смутно помнил беспокойство на размытом лице Никки, которое было благополучно проигнорировано по пути в туалет. С горем пополам, протискиваясь между разгорячëнными танцами и высокоградусным алкоголем тушками, Эндрю всё же добрался до желанной двери. Яркий свет ударил в глаза, путая и без того непонимающее ничего сознание.       Дальше всё казалось ещё более нереальным, напоминающее кошмарный сон. Единственное, что тогда связывало Эндрю и действительность – жгучая боль, ощущение, будто что-то разрывало, царапало его прямо изнутри, наполнило лёгкие до отказа, не давая нормально вдохнуть. Казалось, словно Миньярд глотал заточенные до максимума лезвия, которые нещадно превращали его горло в кровавое месиво. До парня лишь эхом доносились его собственные хрипы – жалкие попытки сделать вдох, который мог к черту разорвать его лёгкие.       Чудо или же что-то ещё смогло вернуть его в сознание. Горло неимоверно жгло, на языке чувствовался металлический привкус крови, а дыхание так и оставалось непосильной задачей, каждое действие, похожее на вдох было сравнимо с адской пыткой. Однако, все вопросы моментально сошли на нет, стоило Эндрю опустить глаза на белоснежную поверхность раковины, которая уже была окрашена всеми оттенками алого. Там мирно покоились маленькие, изящные цветочки белой лаванды, светлый оттенок которых гармонично контрастировал с каплями крови, кажущимися ещё более яркими на фоне белоснежных лепестков. Вместе с ними расположились светло-жёлтые цветки фрезии, а рядом пристроились кричащие на фоне столь светлой картины петунии яркого розового оттенка.       – Блядство... – единственное, что смог выдавить из себя Эндрю, смотря на кроваво-цветочную композицию, которую он выблевал на фаянсовую поверхность.       Всë ещё подрагивающими руками Миньярд быстро собрал детище своего организма, а после незамедлительно выбросил всё это в туалет, смыв за собой. Затем, парень избавился от крови, оставшейся на раковине, потом холодной водой умыл свое лицо, испачканное во всё той же алой жидкости. Придав себе более-менее нормальный вид, а именно сделав себя не похожим на труп, захороненный 70 лет назад, Эндрю вышел из туалета. Музыка ударила в уши, отдавшись резкой болью в голове, однако Миньярд всё равно последовал к своему столику.       В остаток того судьбоносного вечера Эндрю молчал, игнорируя всё расспросы. Тогда он выпил и принял больше обычного. Возможно, в попытках заглушить боль в лёгких или показать остальным, что он в порядке.       Хах, если бы. С каких пор он взял у Джостена эту поганую привычку говорить всем «Я в порядке», когда ты нихера не в порядке?       Хотя, это, наверное, было с ним всегда.       Эндрю не оставил это так просто. Конечно, только спустя ещё несколько приступов, но это сути не меняет...       Гугл в помощь. Оказывается, столь абсурдный запрос, как: «Что делать, если кашляешь цветами?», был далеко не самым последним. Соответственно, Эндрю довольно быстро нашёл определение этому цветочному абсурду.       «...Ханахаки – редкая человеческая болезнь, выраженная откашливанием цветов, на поздних стадиях – прорастанием растений из тела. Возникает лишь у безответно влюбленных людей...»       «...смертельная...»       Знал ли Эндрю причину своего недуга? Конечно. Ведь эту причину он поклялся защищать, этой причине доверил Кевина, этой причине отдал свои повязки с ножами.       Нил Джостен.       Забавно. Даже очень. Этот рыжий придурок, не умеющий не влезать в неприятности, просто ходячая морока, смог... Смог пленить Эндрю. Смог заставить его чувствовать что-то иное, неизведанное, вновь делающее Миньярда слабым, не властным над самим собой, над своими же чувствами. Да даже над своей грëбанной жизнью.       Ведь именно этот идиот с льдисто-голубыми глазами смог стать как спасением, так и погибелью для Эндрю.       И это убивало Эндрю во всех смыслах. Он ненавидел чувствовать себя слабым, он терпеть не мог осознание полного отсутствия контроля над собой. Большую часть своей жизни Миньярд стремился вернуть себе права на своё тело, на свою свободу, которые у него всегда отбирали. И понимание того, что его вновь лишают этого было мерзотным, оно казалось невыносимым. Эндрю бы ни за что в жизни не признал то, что кто-то может стать слабостью, кто-то может завладеть им настолько, что Миньярд без всяких пререканий может исполнить просьбу этого человека.       Эндрю ненавидел себя за это.       Эндрю ненавидел за это Нила.       Но всё равно любил, сколько бы он не пытался от этого убежать.       Ведь цветы, испачканные в его собственной крови были подтверждением слабости, а может и человечности Эндрю.       «– Я ненавижу тебя.»       Ох, сколько же чувств в этой фразе, сколько же в ней не сказанных слов и сколько боли, крови, борьбы с самим собой, со своим человеческим существом, от которого никуда не скроешься. И сколько бы людей не внушали тебе, что ты монстр, ты человек, ничтожный комок чувств под оболочкой плоти.       Ты человек, бессильный перед своими чувствами.       Эндрю было мерзко признавать это. Мерзко было смотреть на эти блядские цветы, вылетающие из него, заполнившие его – как чувства к ходячей рыжей проблеме наполнили его до краёв. Больно, больно, больно – опять ему больно из-за кого-то, опять он не может с этим справиться, опять он жалок и бессилен!       Отвратительно.       Гадко.       Но дающее почувствовать себя живым.       Да. К сожалению, в этом были плюсы, как бы тяжело это не было признавать.       Эндрю чувствовал себя живым. Осознавал, что он человек, со своими чувствами и слабостями. Не какое-то существо, бесцельно просыпающееся каждое утро и волочащее бессмысленное существование.       Эндрю ощущал вкус жизни, металлический и с горчинкой от стеблей.       Это манило и воротило, это было ненавистным и желанным, таким противоречивым. Впрочем, как и сам Эндрю. Как и его внутренний мир – тëмный, неизведанный, такой странный омут, непонятный даже ему самому. Такой же была и причина его пыток, борьбы с кучей демонов внутри него – Нил Джостен, мистер «Я в порядке».       Возможно, элементарная глупость, а может и слепая надежда, необходимая даже Миньярду, толкнули его на этот шаг, сделанный холодным вечером, на той самой злополучной крыше, под запах сигарет и морозного воздуха, когда прохладный ветер шумел в ушах. И именно ощущение искусанных, шершавых губ, на которых остался привкус никотина, смогло на короткий миг, растянувшийся в вечность, согреть Миньярда. Ему это казалось абсурдным, странным, неправильным, но при этом являлось каким-то глотком свежего воздуха – желанным столь долгое время. Это будто бы было проблеском чего-то нового, возможно, полноценной жизни? Хах. Странное чувство.       Но... Всё оборвалось. Слишком быстро, слишком скоро и слишком резко возвращая реальность с израненной глоткой, и полными цветами лëгкими. Однако, следующие слова звучали хлëстко, больно, как удар кнутом от беспощадной суки под названием жизнь.       «– Я... Я не знаю, что это, но чтобы это ни было, извини. Я не могу.»       Всё. Что-то вновь треснуло, что-то вновь разбилось на тысячи осколков. Может, какой-то стержень внутри Эндрю? Какая-то бредовая, несвойственная и ненавистная надежда? А может быть, он сам? Этот доступный лишь ему самом щелчок был болезненно знакомым. Впервые Эндрю услышал его в ту проклятую ночь, когда он поверил, поддался надежде на то, что Дрейк остановится, стоит Миньярду лишь попросить.       Какая глупость. Лживая, в которую Эндрю снова поверил, как будто ему вновь семь лет и он просто ребёнок, надеющийся на что-то. На свободу, на право чувствовать и быть живым. На право власти над этой самой жизнью. Над своей жизнью.       Эндрю возненавидит себя сильнее, но позволит этим чувствам медленно и верно, растягивая пытку, убивать себя. Он, как всегда, сделает вид, что все прекрасно, будет показывать себя независимым, давать понять, что ему никто не нужен, он сам разберётся без всяких героев, хотя на деле Эндрю не разберётся. Это неподвластно ему, это зависит не от него.       Его собственная жизнь не зависит от него.       Всё было в руках рыжего придурка. Но даже он не узнает об этом. До определённого времени.       Для Нила это будет лишь отказ, на который, по его мнению, Эндрю скорее всего будет всё равно.       Да, ему всё равно. Ему плевать.       Для Эндрю это смертный приговор. И ему плевать. Для Миньярда это несправедливо сильный удар. Всё равно. Для него это конец. Хах, кристаллически насрать.       Он привык. Он ненавидит это, но он привык. И он примет это.       Даже после победы над Воронами, когда из его шрамов будут расти цветы, ему будет всё равно. Даже тогда, когда всё вокруг него окрасится в ненавистный алый цвет его человечности, Эндрю будет плевать. Он будет ненавидеть своё бессилие, будет во всём этом винить себя. И поэтому ему будет всё равно.       И даже тогда, когда перед глазами будет лишь расплывчатый свет лампочек в ванной, а дыхание станет похожим на попытку проглотить расплавленный металл, тогда, когда Эндрю будет валяться в этих гребанных цветах, «красиво умирая», ему будет похуй. На себя.       Он с ненавистью и отвращением примет свою слабость, но как-то по особенному произнесет, будто признает перед кем-то, кто же стал его Ахиллесовой пятой.       «– Нил...»       Именно такой не многословной исповедью, несущей в себе кучу не сказанных слов, не выраженных чувств, самых ярких, подобных сверхновым звездам, уже не считанного количества боли от пыток своего собственного сознания, истерзанного жизнью, Эндрю признает свою слабость.       И мирно закроет глаза, так и не почувствовав себя полноценным, властным над собой.       Или по-простому – живым.