ради блага ли это?

— убирайся к чертям, видеть тебя сейчас не хочу. чонсон, уже не сдерживая ни себя, ни своих эмоций, рукой махнул к двери. он всем видом показывал, как не хотел продолжать разговор, как камень на голову. пак устал, давно ещё устал, и дальше спорить с чонвоном ему не хотелось. чем дальше это было, тем бесмысленнее становились слова, слова не ради доказательства правоты, а чтобы просто оскорбить. — я уйду, если так просишь, — чонвон не колебался. ему тоже в тягость было это всё, но здесь контролировать свои эмоции мог только он. — но напоследок я скажу, что действительно дорожу тобой, чтобы ты ни говорил во время всех наших ссор. ты на эмоциях сейчас сказал, что хочешь расстаться со мной. снова. я не против. но ведь ты как никто другой знаешь, что я буду ждать тебя. чонвон подошёл к двери, бросил взгляд на пака, такого расстерянного сейчас и грустного, и вышел из комнаты. чонсон остался совсем один, как обычно. он всегда был одинок, даже если был окружён людьми, просто декорациями для сцены «счастье». и каждый раз, когда ян вот так просто уходил после их ссор, глупых криков, чонсону становилось ещё хуже, чем вовремя этого цирка. — ну зачем ты ушёл, придурок… сколько бы себе пак не повторял, не доказывал обратное, ему жизненонеобходимо было присутствие близкого человека в такие моменты. хотелось выплакаться, почувствовать чужую ладонь в своих волосах, послушать тихий голосок. но проблема была в том, что чонсон не любил показывать свои слабые стороны. чонвон ему не раз говорил, мол ничего такого в слезах нет, говорил, а пак мимо ушей пропускал и скандалы затеивал на пустом месте. раз за разом так и происходило. даже сегодня. — ненавижу себя, ненавижу. чонсон кулаком ударил о ближайший предмет, это оказался стол. он был зол на самого себя и только. никакой вины чонвона здесь не было, хотя пак неоднократно ранее говорил обратное. придушить себя хотелось за эти слова. и так всегда. контактировать парни всегда прекращали примерно на месяц, чтобы дать время друг другу остыть и прийти в себя. чонсон искал в себе силы, чтобы вернуться к чонвону. а чонвон ждал, как собачка не иначе, пока тот прибежит извиняться. — извини, что вспылил тогда. ты ведь не обижаешься? если нет, то пойдём на свидание. я плачу, — чонсон снова стоял на пороге у дома чонвона. дежавю. — не обижаюсь, значит согласен, — ян улыбнулся, вызывал у чонсона такое облегчение, даже не представить себе не мог, какое. — подожди, я поприличнее оденусь. дверь закрылась, и пак смотрел теперь на неё уже не грустными, наполненные слезами, глазами. счастливая улыбка, любимая у чонвона, озоряла лицо парня. всё вернулось на круги своя. и на этот раз чонсон обещал себе, стоя прямо перед дверью, за которой ян собирался на свидание, что изменит себя и не позволит случиться очередному их расстованию на время. но обещание сдержать он не смог. поссорились они прямо перед днем рождения чонвона, таким значимым для них обоих. пак счёт времени потерял, пока прийти в себя пытался. на этот раз он действительно испытывал сильнеушую в его жизни апатию, даже счёт времени не ощущал совсем, потерялся где-то там, ещё в дату их ссоры, и прийти в себя никаках не мог. о дне рождения вспомнил лишь тогда, когда увидел пост от друга чонвона с поздравлением. на сердце стало как-то неприятно. чонсон даже не уверен был в том, что ощущал: ревность или презрение к себе, потому что забыл об дне рождения? подорвался, действительно как бомба, пак сразу после осознания, что пора бы и ему поздравить чонвона, а не сидеть в своей комнатушке и пытаться понять, что происходит с его головой. чонсон с одеждой даже не замарачивался, накинул на себя первое, что попало под руку, и побежал к дому чонвона. это было необдуманное и импульсивное действие. пак даже толком не знал, что сказать и как поздравить, в итоге, как дурак, стоял перед чонвоном и молчал первое время. — ну… с днем рождения? — хотел бы чонсон, чтобы это звучало искрине, хотел бы сказать, как любит, до безумия просто. — «с днем рождения»? спасибо, конечно. но лучше бы не поздравлял меня. звучит, будто для галочки сделал это. пак открыл рот, чтобы сказать всё, как есть на деле, но как только увидел взгляд чонвона, такой проницающий, прямо в душу, и злой, сразу перехотелось. у чонсона всегда были проблемы с выражением чувств, а сейчас эта проблема мешала, как никогда ранее. — но мне ведь действительно нужно тебя поздравить, почему тогда не надо? для галочки или нет, у тебя ведь день рождение. — слушай, ты говоришь это так, словно тебя под дуплом заставляют, — чонвон вздохнул и увёл взгляд от пака, только бы не смотреть в его глаза, наполненные непонятно чем. — я рад, что мы наконец-то расстались, и, честно признаюсь, буду рад, что это уже навсегда. ты мне много дерьма наговорил, пока мы были вместе. я не буду перечеслять, что именно, просто из-за уважения к тебе. но теперь я больше не намерен ждать тебя. я устал от тебя. всего хорошего. эти слова, словно ток, ударили больно и в самое сердце, хранилище всего хорошего и плохого. чонсон прокручивал их снова и снова, пытаясь точно понять весь их смысл. стало тошно от самого себя, от осознания, что, действительно, именно пак был губителем и так хрупких отношений. слезы невольно покатились, сдерживать их уже было невозможно, даже если стыдно за них было. хотелось бы снова услышать «я люблю тебя» из уст яна, это так было жизненонеобходимо, единственный спасательный круг сейчас. — я так люблю тебя. рука непроизвольно потянулась к двери, за которой скрылся чонвон, в попытка дотянуться, словно до звезды, которую хотелось вернуть. но возвращать уже было поздно. чонсон развернулся и ушёл уже к себе домой. всю дорогу в голову лезли самые прекрасные воспоминания, который сейчас разбивались, как птицы во время шторма об острые скалы, и приносили такую жгучую боль, от которой хотелось кричать. и пак кричал, выпускал из себя самые дерьмовые эмоции. в этот момент так хотелось вернуть апатию, начать снова ничего не чувствовать, наплевать на всё и просто существовать. в глубине души чонсон продолжал верить, что к нему вернуться, позволят ещё раз взглянуть в эти лисьи, наполненные одной нежностью глаза. сотый шанс. но через год пришло осознание, что шанс был последний, а исправить было невозможно ничего, итог был понятен с самого начала, лежал на поверхности.