Все будет хорошо

— Тебе обязательно нужно было лупить эту стенку со всей дури? Волков сидит перед парнем на коленях и совершенно по-матерински перематывает чужие костяшки белоснежным тугим бинтом. Он сосредоточенно глядит перед собой, аккуратно перебирая в грубых ладонях медицинский лоскут. Взглянуть со стороны — ощущение, будто Олег вовсе не военный с огромным багажом и приличным стажем, а молоденький и ещё нежный стажер-фельдшер, получивший своего первого пациента. Настолько ласково он обращался с Серёжей. С момента великолепно-разностного освобождения Разумовского прошло ни много ни мало: ровным счетом три дня. Два из них горе-поджигатель истерил, материл всех и шугался, то и дело прячась в углу комнаты и засыпая там же, пока сильные руки не переносили его на кровать. Вчера же целый день молчал, не говорил ни с Олегом, ни с самим собой. Уснул рано, а когда проснулся — богу известно, Волкова лично разбудил шум бьющегося стекла и коротких вскриков парня. Тот, оказывается, все это время сокрушал комнату, пока его спаситель спал судорожным сном где-то за стенкой. Олег тяжело выдыхает, заканчивая перевязку. Он убирает все использованные вещи обратно в аптечку, а горстку мусора отодвигает вправо от себя. Молодой человек ещё некоторое время сидит на корточках, задумчиво рассматривая худощавую фигуру перед ним. Однако на длительные посиделки его не хватает и, почувствовав стреляющую боль в коленях — последствия Сирийской травмы —, медленно начинает подниматься. Вот только его вовремя останавливает чужая холодная ладонь, так удобно и гармонично разместившаяся у него на щеке. Волков поднимает тяжелый и усталый взгляд карих глаз на Сергея и, немного помедлив, придвигается ближе к ладони, словно ласкаясь. — Я все ещё не уверен, насколько ты реален. У Серёжи забитый, бегающий взгляд, глаза, полные слез, слегка подрагивающие пальцы. У Серёжи расквашенное осколками стекла лицо, такие же разбитые костяшки и изрезанные изнутри ладони. У Серёжи перебинтованная шея и разбитое к чертям сердце. Он смотрит так недоверчиво и боязливо, что самому становится не по себе. Олег же аккуратно перехватывает чужие пальцы, медленно накрывая их своими руками. Он держит их некоторое время перед собой, разглаживая огрубевшую за все это время кожу. А раньше она у Разумовского была нежной и мягкой, казалось, он выливал на неё тонны увлажняющего крема, однако это было не так. Просто более менее здоровые нервы держали в порядке весь организм и делали из Сергея Серёжу. — На все возможные сто процентов. Я обещаю, что я точно не… — мужчина молчит некоторое время, скривившись в лице, — не птица. Я не он, Серёжа. — Я ведь просил тебя не уходить. Просил. Плакал, клялся, что поедет за ним. Просил так, что в душе что-то рвалось на части. И ехать даже не хотелось, но Волков знал: надо. И не было других вариантов. Кто он Разумовскому? Что он может ему дать? Послужив в армии, он хотя бы мог стать ему телохранителем или наёмником, защищать его не только от проекций больного рассудка, но и от вполне реальных людей. Но кто же знал, что все вывернется именно так? Никто и подумать не мог, что знаменитая поговорка о благих намерениях и вымощенной дороге в ад коснётся именно их. —Я не мог иначе. Я… — Я тоже не мог, Олег. Я спать не мог, есть не мог, ничего вообще. Меня будто вышвырнули из дома на улицу, где вообще никого не осталось. Я был один! Один, твою мать. А ты был там! На этих горячих точках, а я даже не знал, был ли ты жив! — из глаз Сергея наконец хлынули слёзы. Прозрачные, соленые слёзы, быстрыми дорожками покатившиеся вниз по щекам, — Я думал, что ты был рядом. Что ты вернулся. А это был не ты. Так почему же сейчас я должен так легко тебе поверить? Что если в один день я проснусь, а тебя не будет? Вообще. Будучи твёрдым атеистом, Олег взмолился ко всем Богам, которых только знал. Насколько же покалечили его друга все эти годы. Все это время его отсутствия теперь темными тенями ложилось на лицо Разумовского. Последствия отъезда единственного близкого человека отражались крайне ясно. На всем. Начиная внешностью, заканчивая расшатанной психикой. Волков понятия не имел, как он будет доказывать Серёже, что все, что сейчас происходит, абсолютно реально и сомневаться в этом больше не нужно. Однако ответ пришёл быстро вместе с нахлынувшими подростковыми воспоминаниями. И Олег даже не сомневался в правильности своих действий. — Теперь я здесь. Я больше никогда не уйду, и никто не причинит тебе боли. Олег аккуратно поднимается на ноги, опуская руку Сергея, и жмурится от колющей боли в коленях. Он медленно наклоняется вперёд и берет в свои сильные ладони мокрое лицо Разумовского. Тот сначала отшатывается, испугавшись такой резкой близости, но через пару минут внимательного разглядывания Волкова, мужчина все же сдаётся и прикрывает глаза, отдаваясь воле Олега. Если ударит — значит пусть так. И Серёжа ждёт. Но удара не получает. Зато получает нежный и почти невесомый поцелуй в губы. Волна забытого чувства вперемешку с тёплыми воспоминаниями юношества и детства окутывает рыжеволосого со всех сторон. Тьма словно отступает, поддаваясь светлым эмоциям, напавшим на его хрупкое сердце. Поцелуй длится меньше минуты, после чего Олег медленно отстраняется, а Серёжа тает в его руках, растекается, словно лужица, и падает в его объятиях, так отчаянно хватаясь за чужую крепкую спину. Он чувствует, что Олег здесь. Он чувствует себя в безопасности. И тихий шёпот куда-то в шею окончательно убеждает его в своих догадках. — Теперь все будет хорошо.