Из врагов в любовники

тогда. На самом деле, Кларк думает, что отлично справляется. Когда миссия в самом разгаре, он умудряется держать все внутри. Он по-прежнему сфокусирован, он думает о цели; он не начинает орать на Брюса в полете, пока они ждут приезда полиции, даже на пути в Зал Справедливости. Как ни посмотри, он держит себя в руках просто восхитительно. Но если посмотреть на лицо Брюса, так сразу и не скажешь. Еще один до крайности раздражающий пункт в списке: даже ради спасения собственной жизни Брюс не выразил бы восхищения сдержанностью Кларка, — мрачно думает он. — …и ты не можешь больше проворачивать такое, — заканчивает мысль Кларк, очень старательно не крича. — Ты должен говорить нам, что задумал. Брюс откидывается на спинку кресла. Выражение его лица такое умиротворенное, такое спокойное и нейтральное, что Кларк не может думать ни о чем другом: он хочет врезать Брюсу, чтобы это изменить. — У меня не было времени. — Да прекрати… — Приношу извинения, если для тебя это вдруг новости, — выдает Брюс, — но я не имею особенной склонности делать паузы посредине сражения, чтобы собрать комитет и обсудить мой процесс принятия решений. В его тон закралась холодность, и это не должно так радовать, но радует. Радует. Просто потому, что голос Брюса больше не ровный, больше не безразличный. Потому, что он чувствует что-то, пускай даже ледяную снисходительность. По меньшей мере это что-то для него значит, он показывает эмоцию на минимальном уровне из возможных. — Я не говорю про комитет, Брюс. Предупреждения было бы достаточно… — Я не Барри. — Да ладно, блядь! Кларк изображает всю глубину собственного удивления от признания и немного перегибает палку. Он почти сразу жалеет об этом: жалкий, инфантильный поступок, но боже, с Брюсом почти невозможно оставаться в трезвом рассудке. И награда за это невозможно прекрасна: рот Брюса превращается в линию, и это заметно, а на щеках проступают желваки. Ну и как перед этим устоять? — Я не Барри, — резко повторяет Брюс, — и я не Диана, и я не ты. Я человек, Кларк. Максимизация моих усилий в ходе сражения критически важна… — Критически важна подстраховка, — срывается Кларк. — …и ты должен доверять моим суждениям… — Тогда почему ты не доверяешь нашим? Ты считаешь, что мы помешаем тебе или вызовем какие-нибудь затруднения… — Ах да, — точно и ядовито говорит Брюс, — на данный момент ты демонстрируешь исключительное желание позволить мне действовать и не сомневаешься в каждом моем шаге… — На данный момент это были очень глупые шаги! Возможно, Кларк слегка кричит. Просто… Просто очень трудно не кричать, ведь его с ног до головы окатило тем, что он почувствовал час назад: резко осознал, что Бэтмобиля нет там, где он предполагал, что он едет от него, а не навстречу, прямо в рой парадемонов. Услышал слова Артура: «Он что, опять», — и резко, холодно понял, что все намеренно. Что Брюс (…Я человек. Как будто Кларк не знает этого, как будто не ощущает этого, постоянно и беспомощно. Как будто это не часть причины, по которой он делает это, как будто не поэтому он не может оставить все как есть: мысль о том, что Брюс, человек, в одиночку так запросто может…) уже делал это и сделает снова, будет рисковать собой столь бессмысленно, столь глупо. Кларк задыхается. Не должен, тому нет никакой причины. Он сглатывает раз, второй, и принуждает себя разжать кулаки, положить руки на стол. — Мы команда. — Он заставляет себя говорить спокойно. — Мы команда, и это означает, что мы работаем вместе. Я понимаю, что ты привык действовать в одиночку, Брюс. Я… я тоже. Да? Я понимаю. Но тут все по-другому, Лига — это другое, нам нужно приспосабливаться. Мы должны рассчитывать друг на друга. Брюс не отвечает. Из своего кресла он смотрит на Кларка ровно, уверенно и ничего не говорит. Он встает, в одно гладкое движение, и отворачивается, словно собирается уйти. Как будто ничего не хочет сказать — как будто ему не о чем говорить. Как будто он прекрасно знает, что отказ ни к чему не приведет, но согласиться не может. Как будто он не может согласиться с Кларком. Горячая вспышка горечи, которая пронизывает Кларка от этой мысли, забирается глубже, чем он рассчитывал. Она испепеляет. Кларку следует быть терпеливым, следует быть понимающим (…потому что это все имеет смысл, разве нет? Учитывая, кто он, на что он способен. Брюс вернул его к жизни потому, что существовала угроза хуже Кларка, вот и все. И если Брюс по-прежнему считает его пришельцем, чем-то странным, могущественным, непредсказуемым… тогда понятно, почему ему неуютно рядом с Кларком. Если сама идея о том, чтобы поделиться с Кларком планами, рассказать свои мысли, все еще кажется риском, опасностью, тогда… логично, что…) но он не может сдержать невеселый смех. И то, что плечи Брюса очевидным образом напрягаются, только подливает масла в огонь. — Извини, — говорит Кларк — и совсем не чувствует себя виноватым. Судя по взгляду Брюса, он это тоже понимает. — Извини, просто смешно. Именно ты не можешь мне довериться. Ну слушай, у кого из нас был мастер-план убить другого, а? Ты должен меня извинить, у меня некоторые проблемы с памятью, — добавляет он, чувствуя, как губы искривляются, и точно не в улыбку. — Я просто некоторое время был мертв… Он получает предупреждение: Брюс сжимает зубы, и его поза меняется. На долю мгновения Кларк использует скорость, но не чтобы сдвинуться или уйти с линии удара. Просто чтобы посмотреть, чтобы увидеть. Бэтмен в движении, на расстоянии вытянутой руки, без костюма, без темноты, без угроз, которые могли бы отвлечь внимание Кларка. Ничто не заслоняет всю мощь, координацию, твердые мышцы, вовлеченные в процесс. (Кларк может двигаться быстрее, может бить сильнее. Но в этом виновато не его тело, по крайней мере, не оно одно. Биология, солнечный свет, физика. Он обманывает законы природы. Брюс же… каждый килограмм давления за каждым ударом, каждая доля секунды, убыстряющая его скорость реакции, заработана честно…) Брюс не дурак. Они оба знают, что он не может навредить Кларку, во всяком случае — не голыми руками. Похоже, что его реакция должна лишь подтвердить это (…как будто, после того, как Кларк сказал о своей смерти, Брюс… хочет напоминание? Напоминание, предлог, чтобы прикоснуться к груди Кларка, там, где была рана; но нет, глупости, Брюс не стал бы… Брюс не…) и Кларку совсем не нужно двигаться. Он может просто стоять и впитывать всю силу толчка Брюса. Но она такова, что Кларк может врезаться в стену позади, если не станет ничего делать. И он не делает. Конечно, ему следовало бы быть осторожным, заботливым. Он же не хочет, чтобы Брюс сломал себе пальцы. Но это острое, яркое чувство, почти боль, когда Брюс касается его вот так; чувство вышибает из него дух, хотя сам удар не смог этого сделать, и Кларк не хочет, чтобы это прекращалось. Он вдруг надеется, странно без слов желает, чтобы Брюс толкнул его еще раз. Судя по тому, как темнеет его лицо, он вполне может так поступить. Он… о, он знает, что Кларк позволил этому случиться, вот в чем дело. Наверное, ему кажется снисходительностью, ведь он нанес удар в своем тщательно откалиброванном гневе, он и сам не хотел поранить руки — а Кларк позволил ему. Кларк контролирует ситуацию. Кларк всегда контролирует ситуацию. Да только ни разу он ее не контролировал. — Все нормально, — слышит Кларк собственный шепот, тот звучит почти добро. — Давай, сходи за ним. Я подожду. В мгновение ока лицо Брюса становится пустым, как чистый лист, будто он понятия не имеет, о чем говорит Кларк. Как будто они просто тут стоят; как будто они вовсе даже не ссорятся. Поздновато, отдаленно думает Кларк. — Я знаю, что он должен быть у тебя. То, что от него осталось, то, что ты достал из трупа монстра после того, как он убил меня. Весь наконечник копья? Или он сломался? Я не идиот, Брюс. Я знаю, что ты не воскресил бы меня, если бы не был уверен, что в любой момент можешь зарыть меня обратно. Просто это правда. Просто… это должно быть правдой. Они сражались бок о бок. Они победили Степпенвулфа. Брюс купил банк. Но все это было, когда Кларк только вернулся из царства мертвых, когда они оба пытались осторожничать друг с другом. Теперь прошло несколько месяцев, они грызутся все больше и больше, и все ярче Кларк вспоминает ту ночь на улице при взгляде на Брюса. Потому что он до сих пор много времени пялится на Бэтмена, орет, но тот его не слышит, и думает о том, что может быть стоит расколотить Брюсом пару раковин. Слишком просто представить, что Брюс думает о том же. Что если бы в руке у него было копье, он бы его использовал. Да вот только теперь, когда слово вылетело, Кларк не так уж уверен в собственной правоте. Лицо Брюса неожиданно искажается, его брови и лоб пересекает что-то, двигается на мышцы щек, на челюсть, кривит линию губ. Дело в том, что… Он… Он ломается без предупреждения, судорожно сглатывает, зубы очевидным образом впиваются в губу. Одна его рука так и прижата к груди Кларка, костяшки другой собрались в линию на его ребрах. Все равно: Кларк до сих пор не двинулся с места. Сейчас он это делает, запоздало и неуклюже поднимает руки на плечи Брюса, на его затылок. (Брюс выше. Это не должно иметь значения, но имеет. Брюс выше, и осознание необходимости… тянуться к нему вверху посылает яркие искры по позвоночнику Кларка…) — Я… прости, — выдает Кларк. — Извини, это было несправедливо… — Заткнись, — выдает Брюс, и Кларк совсем не ожидает, но он снова его толкает. Выражение лица Брюса, неожиданный рывок движения, все это… все это выглядит почти недобровольным; не тактика, не стратегия, Брюс просто… делает это. Кларк держится, второй раз влетает спиной в стену и чувствует, как из горла вырывается хриплый тихий звук. Брюс так близко, смотрит на него с животной дикостью, у него потемнел взгляд, он так внимателен, и совершенно очевидно, что он охвачен какой-то эмоцией, которую Кларк не в состоянии разобрать. Брюс, которого не захватывает ничто; сама мысль о том, что он отпустит свой контроль хоть раз, что вся эта стиснутая, посаженная на цепь сила вдруг освободится… …плоха, сам себе говорит Кларк твердо, сглатывая. Это плохая, плохая мысль. И неважно, как сильно загорается кожа Кларка от этого, неважно, забирается ли искрящаяся жара на его лицо, на его руки, его… бедра. Неважно, вздрагивает ли он у стены, неважно, отпустил ли он Брюса — все это не предлог, чтобы схватить его покрепче, подтащить к себе и… Брюс уже двигается, он на пять шагов впереди: расстегивает ремень Кларка, быстро и эффективно дергает его. Кларк резко выдыхает свою беспомощную реакцию на это в щеку Брюса, в его челюсть. О… о, блядь, у него же не мог стоять все это время, да? Рука Брюса все еще на его груди. Он мог бы отпихнуть ее; но куда лучше — резко подвинуться к ней, удержать себя так, чтобы… чтобы по-настоящему почувствовать весь вес и всю силу Брюса, вжимающиеся в него. Когда Брюс в первый раз касается пальцами его члена, никакая сила в мире не может удержать Кларка, он дергается вперед, гонится за ощущением. Боже. Все это не может происходить на самом деле. Или может? Это… это безумие, не может быть такого, чтобы он позволил Брюсу зажать себя у стены и отдрочить в Зале Справедливости. Это какой-то обман или галлюцинация, или… да он Брюсу даже не нравится. Да только Брюс не выглядит так, будто вздумал шутить. Его взгляд внимательный, он что-то ищет, скользит по лицу Кларка, а потом к нему на шею, на грудь — на широко раскрытую ширинку, хотя, конечно, его собственная рука несколько перекрывает прекрасный вид на член Кларка. Кларк на мгновение зависает на ярком образе: он сам распростерт, на свету, обнаженный. Каково бы это было, быть голым — и чтобы Брюс смотрел на него вот так; чтобы все это неостановимое внимание, ищущий взгляд Бэтмена были только на нем, хотели его? И все это кажется нелепым, противоречием. У Брюса есть вещи, Брюс покупает вещи, изобретает их, делает их своими инструментами. Но чтобы Брюс их хотел — Кларк не может вообразить, не может представить, на что подобное было бы похоже. Или не мог бы, если бы не наблюдал это прямо сейчас. Он никогда не видел Брюса таким. Его залила краска, он дышит так быстро, что даже почти тяжело, его глаза широко раскрыты, они невозможно темные, и… и он тянется к Кларку. В голову Кларку приходит неясное, медленное понимание, что раз он не видел такого прежде, то может никогда больше и не пронаблюдать. Думая так, невозможно не тянуться в ответ. Брюс держит его член крепко, горячо, слегка грубовато; идеальная настройка, каждое движение его запястья забрасывает Кларка выше и выше. Кларк на долю секунды использует суперскорость, просто чтобы почувствовать, чтобы искрящееся удовольствие прошило его мучительно медленно, чтобы утонуть в каждой микроскопической детали ощущения так глубоко, что он, наверное, теперь может нарисовать отпечатки пальцев Брюса с закрытыми глазами. А потом он кусает губу, приходит в нормальное состояние и прочищает голову ровно настолько, чтобы скользнуть неловкой рукой по бедру Брюса. Реакция не заставляет себя ждать. Кларк уже держал одну ладонь там, где шея Брюса переходит в плечо, и его большой палец лениво поглаживал выемку у основания шеи Брюса. Они уже соприкасались. Но теперь он тянется к Брюсу… с определенным намерением, засовывает пальцы под пояс до нелепости хорошо сшитых брюк, и Брюс вдруг напрягается так сильно, что почти выскальзывает из рук Кларка совсем. — Не… — Что? — ошарашенно спрашивает Кларк, а потом резко выдыхает, когда большой палец Брюса задевает его на движении вверх. — Боже, Брюс — господи — ну же, ну же, пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне… — Нет, — срывается Брюс. Но узел напряжения, появившийся на его пояснице, уже расплетается, мышцы бедра под костяшками Кларка расслабляются; и у него самого стоит. Для Кларка, из-за Кларка. — Ты… тебе не следует… — Пожалуйста, — говорит Кларк в его челюсть, и щетина Брюса ведет по его губам; Брюс держится еще одно мгновение, упрямец, а потом отступает: смягчается совсем понемногу. Сдается. Это чудо, неясно решает Кларк. Да и какое еще слово тут можно подобрать, когда чудо — прямо перед ним, и он до сих пор не может в него поверить. (Из них двоих именно Брюс — человек; но всегда кажется, что он выше таких вещей, как усталость, боль, голод. Возбуждение. Он всегда кажется неприкасаемым, неопределенно, но совершенно точно, и все силы Супермена вместе взятые никогда не смогут с этим сравниться. Необъяснимо, что все это наконец отступает под совсем незначительным давлением: Кларк — просто Кларк — наорал на него.) По сравнению с Брюсом Кларк неуклюжий, у него куда меньше практики. Он пытается справиться при помощи энтузиазма, преданности делу и безрассудной жадности: если больше такой возможности не представится, и это единственный раз, когда он сжимает в руке горячий твердый вес члена Брюса — Брюса, — когда он чувствует, как Брюс дрожит, тогда что ж, по крайней мере, можно расстараться. Кларк, конечно, кончает первым. Он не может остановиться, даже не пытается. Сам факт, что Брюс держит его рукой, наверное, был бы достаточен для этого, и пускай Брюс не сдвинулся бы на сантиметр. Он выдыхает и матерится, сжимает зубы и переживает набегающие приливные волны, его голова наклонена вперед, висок прижат к щеке Брюса; он думает, что именно это запомнится ему надолго. Сама ситуация невероятна, невозможна, но после этого на втором месте по странности идет этот момент короткой, неожиданной нежности, то, как щетина Брюса колет и жжет его лоб, его скулу. Брюс кончает мгновение спустя, и делает это молча. Но Кларк так сильно прижат к нему, что это не имеет значения. Кларк чувствует, как оргазм выжимает Брюса, чувствует каждое экстатическое движение, чувствует дрожь. Кларк чувствует все: то, как в глотке Брюса бесшумно сбилось дыхание, то, как конвульсивно сжалась его рука на шее Кларка, то, как громом колотится его сердце. И в это мгновение, думает Кларк, он по-настоящему понимает Брюса. сейчас. Кларку, наверное, не стоит так выкручивать собственные руки. Догадаться ведь проще простого. Но все, что он сделал сегодня, каждый шаг — отличная подсказка. Он спросил Брюса, есть ли у него время поговорить, и фраза получилась странной и какой-то деревянной, а Кларк ничего не мог с этим поделать. Он явился в Зал Справедливости почти на полчаса раньше; приземлился на крыше, постарался занять себя ходьбой и беспрестанной проверкой: он слушал и смотрел, убеждался, что рядом никого нет. И все равно это не имело никакого значения — Брюс услышал его или, может, проверял камеры, мониторы, и вышел его встретить. Здесь, наверху, нет опасности на кого-то наткнуться: даже Диане и Артуру придется запрыгивать, и Кларк их заметит. Он расскажет всем. Просто — позже. Брюс должен знать первым. Кларк сглатывает, втягивает воздух, открывает рот — бросает взгляд на Брюса, а потом беспомощно отводит глаза прочь, снова закрывает рот. Разворачивается, разрешает себе идти в другую сторону. Он не сбежит. Не сбежит. Просто… просто приятно думать, что он может это сделать, позволить себе повариться несколько мгновений. Он зажмуривается, делает долгий и медленный вдох и заставляет себя развернуться. Один шаг, второй, третий, и вот он снова перед Брюсом. Брюс просто стоит, смотрит на него. Его плечи, руки расслаблены, он совершенно обыденным образом засунул их в карманы брюк. Выражение лица нейтральное, приятное. Но взгляд прикован к Кларку, он смотрит уверенно и осторожно. Брюс должен знать первым, снова говорит себе Кларк. Брюс (…не хочет знать, почти наверняка, да и кто хотел бы о таком знать? Он пожалеет о том, что Кларк ему рассказал. Да сам Кларк пожалеет, что сказал ему; это ужасная идея, он должен… он должен уйти, исчезнуть, испариться с лица Земли и никогда, никогда больше не говорить с Брюсом…) должен узнать от него. Вот и все. Он открывает рот, и слова прямо там, наготове; нет никакой причины для того, чтобы его горло сжималось, для того, чтобы он не мог ничего сказать. Кларк слышит, как кости в его руках самую малость хрустят — в собственной же хватке. — Кларк, — ровно, осторожно говорит Брюс. — Что такое. — Я не могу, — резко выдает Кларк. Не можешь что? Вполне закономерный вопрос, и да, он мог бы, мог бы просто сказать, но черт, нет, не может. Он трясет головой, переплетает пальцы рук на затылке и сжимает. Он чувствует тошноту, головокружение, и лицо все горит, это неприятно. Он даже не знает, психосоматика это или… или симптом. — Ладно, — произносит Брюс, и это его специальный голос для жертв — Бэтмен-видит-пострадавшего-гражданского. В любой другой раз Кларк раздражился бы еще сильнее, но сегодня он жалок и радуется ему. — Все нормально. Просто ответь мне на несколько вопросов. Сможешь? Кларк дерганно кивает. — Ты в порядке? Боже. Ну конечно, Брюс спросит об этом первым делом. Кларк чувствует, что глаза жжет, зажмуривается и заставляет себя засмеяться. Жалкая попытка, но меньшее из двух зол. — В порядке, — на автомате говорит он, а потом поправляется, потому что хочет быть честным: — Я не… нахожусь в опасности. Он даже рискует бросить взгляд — Брюс немедленно хмурит брови, но потом видит, что Кларк смотрит на него, и расслабляется: — Твоя мама… Боже. Кларк сейчас получает список высочайших приоритетов Брюса в таинственной ситуации с Кларком, и все это явно не поможет ему выжить и не опозориться. — Мама в порядке, — перебивает Кларк. — Просто… ничего такого, Брюс, обещаю. Никто не находится в беде. Не совсем. — Ладно, — медленно говорит Брюс. Он стоит ближе, чем мгновение назад, хотя Кларк не может сказать наверняка, кто из них сдвинулся с места; Брюс поднимает руку, совершенно ясно давая понять, что не хочет напугать Кларка, и кладет ладонь ему на локоть. — Кларк… — Я беременен. Наверняка Брюс приготовился к куче вариантов, но этого он не предвидел, дико думает Кларк. Кларк сам все понял и по-прежнему не верит. Ему повезет, если Брюс решит, что это просто очень неудачная шутка. Но Брюс не смеется. Он не дергается, не бьет Кларка, не начинает кричать. Он даже бровей не поднимает. Он стоит на месте, и его ладонь теплая, мягко придерживает Кларка за руку, а Кларк слышит, как он медленно и долго вдыхает, отдаленный звук его соприкоснувшихся ресниц. — Просто, я… — путается в словах Кларк, — я… думаю, наверное, это был куб? Он сделал подобное возможным. Из-за корабля и… э-э… ты меня вернул обратно там, я… он… — Ну конечно, — говорит Брюс. Кларк смотрит на него неуверенно. Ну… ну конечно? Да что в этой ситуации может навести на такие слова? — Твой отец поместил Кодекс внутри тебя. Тот самый Кодекс, который твои люди использовали для репродукции, вместе с амниотическими капсулами с жидкостью генезиса. А мы притащили твое тело в комнату с целым бассейном такой жидкости и использовали нечто под названием «механизм перемен», чтобы воскресить тебя. Во всяком случае, так эти машины называет человек, который имел с ними дело больше всех. Да кто знает, — задумчиво добавляет Брюс, — возможно, корабль и материнский куб коммуницировали или связались друг с другом в процессе. Если материнский куб понял, что означает Кодекс, для чего предназначена комната генезиса… неудивительно, что он решил, что ты хочешь не только жить, но и размножаться. Когда Брюс говорит вот так, все это почти не звучит как полный бред. Но у Брюса определенный дар. А потом он делает паузу, облизывает губы и очень медленно снимает руку с локтя Кларка, тихо произносит: — А ты хотел мне сказать первому и наедине, потому что я… внес свой вклад. Кларк почти смеется, едва-едва умудряется проглотить этот звук. Брюс точно все воспримет не так, и Кларк даже винить его за это не будет, просто… он снова это сделал. Создал дистиллят из ужасающего бардака: ты ненавидел меня, мы стали трахаться, а потом прекратили, а теперь я беременный, а ты отец… второй отец, — превратил в одно нейтральное, удобное слово «вклад». — Да, — говорит он вслух, неуверенно, выдыхает и трет рукой лицо. — Да, это был ты. То есть… с тех пор, как ты меня вернул, прошло слишком много времени, так что это не куб, я думаю… и я… ты был единственным… Он останавливается слишком поздно, и лицо у него красное. Как будто Брюсу нужно это, как будто ситуация и без того не ужасно неловкая. Он откашливается и заставляет себя поднять взгляд. Брюс все еще стоит на месте, смотрит, лицо у него бледное и настолько нечитаемое, что почти агрессивное. — Я не жду от тебя ничего, — в спешке говорит Кларк, поднимает руки ладонями к Брюсу. — Я не… ты никак не мог знать, что такое может случиться. Я не виню тебя, я ничего у тебя не прошу. Я не пытаюсь повесить эту проблему на тебя. Он думал, что это поможет. Но челюсти Брюса смыкаются, и его рот становится мрачной ровной линией. — Ну конечно, — очень мягко говорит он. — Я, э-э. Я просто… подумал, что ты должен знать, — предпринимает новую попытку Кларк. И это тоже не помогает. Брюс смотрит на него, а потом отводит взгляд, смотрит куда-то на обширную территорию; ведет взглядам по дороге, по воротам Зала. Там всегда сейчас есть люди: репортеры, фотографы, зеваки. Для Брюса они, конечно, не более, чем размытые пятна. — Ты не можешь жить здесь. — Что? — Ты не можешь жить здесь, — говорит Брюс, по-прежнему не глядя на него. — Тебе придется переехать в дом у озера. — Ой, — произносит Кларк. — Что? тогда. Подобное никогда не случится снова. Важно помнить об этом. Признать это, принять это. Не захламлять разум. Не то чтобы получается игнорировать произошедшее, вести себя так, будто оно никогда не случалось. Оно влияет на его поведение — должно. Он не может позволить себе попасть в ловушку такой сильной ссоры с Кларком, не может позволить себе раздражить его так сильно, когда знает, что (…что если это случится, все может… они могут… Это было бы так просто. У них есть столько тем для споров, столько работы. Теперь Лига занимается групповыми операциями почти регулярно, они так часто видят друг друга. Кларк столь… столь видим. Он такой сильный, такой крепкий, такой… живой. Живой, живой, светящийся, синеглазый и нетерпеливый; и он не просто позволил Брюсу прикоснуться к себе, не просто воздержался и не оттолкнул Брюса прочь, но сам прикоснулся в ответ. И это столь невозможно, он прикоснулся к Брюсу, на одно мгновение захотел… Так просто воспроизвести этот результат.) их совместные суждения, по меньшей мере, ненадежны. Брюс не следует воссоздавать обстоятельства, в которых они, вероятно, снова совершат ту же ошибку, ведь в его силах избежать этого. Вот и все. У него есть несколько дней, чтобы подготовиться, чтобы повторять себе эти истины до тех пор, пока они не станут прописными, не впитаются в кровь. И конечно, что-то случается, и Лиге Справедливости приходится спасать жизни, и он отправляется вместе со всеми. Никаких проблем. Однако все это не означает, что итог блестящ. В этот раз проебывается Кларк, и это вполне понятно. Он не соврал Брюсу, когда сказал, что привык работать один, это так, и иногда это заметно. Он до сих пор не привык к тому, что у него есть поддержка, и уж точно не та поддержка, что двигается с той же скоростью — или быстрее него, что бьет точно так же — или сильнее. Никаких проблем. Они возвращаются в Зал на разбор, и Брюс поднимает этот вопрос без язвительности, обсуждает потенциальные варианты со всей командой — очень спокойно. А Кларк… Ему приходится посмотреть на Кларка. Этого никак не избежишь. Но Кларк выглядит (…прекрасно…) вполне обыкновенно. Кларк в порядке. Он внимательно слушает или, по крайней мере, делает такой вид. Возможно, он слегка покрасневший, возможно, он отводит взгляд и облизывает губы слегка чаще, чем обычно. Не то чтобы это имело значения, потому что Брюс смотрит ему в глаза, а не на его губы. Все в порядке. После брифинга, когда Брюс выходит из переговорной, в коридоре его догоняет Диана, а не Кларк. — Все прошло замечательно. — Мы делаем успехи, — позволяет себе согласиться Брюс. Подобная фраза не гарантирует улыбки в ответ, и все-таки Диана улыбается. — Я рада, — говорит она, а потом берет плечо Брюса надежной, теплой рукой. — Все хорошо, я думаю, нам нужен шанс доказать самим себе, что воссоединение не всегда заканчивается плохо. Брюс встречается с ней взглядом и не вздрагивает. Ее выбор слов не вполне удачен (…воссоединение, да уж, так… так вполне можно описать то, что они сделали с Кларком) но может оказаться простым совпадением. Она смотрит на него ровно, спокойно, и в уголке ее рта притаился легчайший намек на улыбку, но ведь ее выражения лица всегда таят в себе мудрость и теплоту. Это наверняка совпадение. — Да, — произносит он, осторожно и нейтрально, — все так. Она ухмыляется, глаза у нее яркие, а потом хлопает Брюса по плечу и уходит. * Подобное не случается снова. Все в порядке. Брюс держит ситуацию под контролем. Да, он чаще ловит взгляд Кларка на себе, да, он сам как-то лучше знает, где Кларк, зачем Кларк, что он делает, какое расстояние их разделяет. Но все это не предоставляет проблем. Брюс намеренно касается Кларка время от времени; резко, обезличеннно, не чаще, чем раньше, но и не реже. Пару раз Кларк раздражается на него, но Брюс реагирует идеально ровно, держит собственный гнев в ежовых рукавицах. Это все не станет проблемой. И Брюс умудряется думать так ровно до того дня, пока проблема наконец не появляется. Не случается ничего необычного, Брюсу не с чего вдруг быть осторожным. Кларк не ведет себя странно, не раздражен сверх меры. Более того, судя по нему, Брюс предполагает, что теперь они застрахованы от ошибки подобного масштаба. Кларк улыбается Брюсу раз пять или шесть, даже смеется, запрокидывает голову и обнажает длинную линию шеи. Смеется он над кратким, но ядовитым комментарием, отпущенным Брюсом по дороге обратно в Зал. (Большую часть времени Брюс строго велит себе не… не чувствовать горечь, когда Кларк в хорошем настроении; шансы совершить еще одну непоправимую ошибку понижаются, и это не плохо, это не проблема. Но в тот день… В тот день он смотрит на то, как Кларк улыбается, и не имеет ничего против.) Поэтому, когда Кларк приходит к нему после брифинга, Брюс не считает это чем-то из ряда вон. Если он хочет поговорить о сегодняшней миссии, опасаться тут нечего. Брюс вполуха слушает Кларка, сконцентрировав все свое внимание на перчатке прямо перед собой, и Кларк не сердится. Несмотря на то, что ему приходится повторить свою фразу. — А? — У нас хорошо получается работать вместе, — снова говорит Кларк. — По крайней мере, когда мы не орем друг на друга. Это почти упрек, да только никакой злости во фразе нет; Брюс поднимает взгляд, смотрит в глаза Кларку — в уголках собрались морщинки, а губы вполне естественны, на них нет недовольной гримасы. — У нас хорошо получается работать вместе, даже когда мы орем друг на друга, — развивает мысль Брюс. Потому что это, прежде всего, правда. Даже в плохие дни, в самые ужасные дни Лига так и не потерпела поражения. Даже… Даже в тот день, когда Брюс пытался убить Кларка. Даже когда Брюс, Кларк и Диана втроем умудрились победить Думсдея, и пускай им пришлось заплатить за это слишком дорого. Брюс откашливается, потому что в горле вдруг появляется что-то необъяснимое, мешающее говорить, отводит взгляд. В этот момент на его плечо опускается теплая широкая ладонь — без какого бы то ни было предупреждения. Брюс замирает, но больше не делает ничего. И через мгновение Кларк, черт бы его подрал, понимает, что именно говорит этим Брюс. — Ага, — тихо говорит он. — Это правда. И его рука скользит — в одно мучительное, длинное движение — по спине Брюса, по его плечам. Вверх, вниз, вверх. А вот и позвоночник. Брюсу стоило остаться в броне. Он бы не чувствовал сейчас так… так много, если бы его кожу и пальцы Кларка разделяло нечто большее, не одна костюмная рубашка за тысячу долларов. — Кларк, — говорит Брюс. Слово тихое, ровное, но не такое уж и строгое, а он ведь надеялся на это. Голос звучит предательски хрипло. Но уж конечно, конечно Кларк не думает о том же самом. Да только вот думает, и это кажется невозможным: он наклоняется ближе, горячо выдыхает в затылок Брюсу и говорит: — Если… если ты не хочешь… Его слова тихо и неуверенно ложатся на кожу Брюса. Брюс выдыхает смешок и не может остановиться. Он чувствует, как Кларк улыбается, щека Кларка задевает его ухо. — Я не был уверен, — признается Кларк почти шепотом. — С прошлого раза ты не… боже, Брюс… Самоконтроль Брюса подобен закаленной стали, он ковался годами. Можно, конечно, сказать, что он ломается, но это отговорки, словно взять на щит то, что он беспомощен. Такого права у Брюса нет. Он хочет потянуться к Кларку, хочет вплести пальцы в его волосы, хочет потянуть Кларка вперед так, чтобы все это сильное, горячее тело оказалось прижато к спине Брюса; и боже, блядь, у Кларка уже стоит. (Он думал об этом на пути обратно, пока они летели? Во время брифинга? Он сидел в своем кресле, слушал наблюдения Брюса, а его член тяжелел, и первая слабая волна жара появилась в животе…) По меньшей мере, неизменно одно: все быстро, не особо красиво, слегка грубо. Брюс выкручивается из рук Кларка и в одно движение меняет их местами, переносит свой вес, разворачивает Кларка к себе спиной и прижимает его за бедра к рабочему столу. А Кларк… Кларк позволяет это сделать. Кларк позволяет Брюсу прижать себя к столу, нагнуть себя, сдернуть брюки и трусы вниз по бедрам; он принимает первое, любопытное и жадное, прикосновение чуть согнутых пальцев Брюса к своей заднице со стоном и дрожью. — Брюс, — выговаривает он, и дело не в том, что Брюс думал, что он будет молчать. Брюс невольно напрягается. Ничего такого не случилось. Совсем нет. Брюс Уэйн ебет друзей, он ебет незнакомцев, он ебет людей, которые зовут его «Брюси», людей, которые зовут его «мистер Уэйн», а также людей, которые зовут его «еще, еще, сильнее, ублюдок». То, что этот голос зовет его Брюсом каждый день, по коммуникатору, когда он невнимателен, лично на повышенных тонах, отчаянно — все это неважно. Не имеет никакого значения. (…хотя… может, потому что это Кларк. Потому что никто из них не может задеть Брюса так, что это будет считаться, там, где останется след. Брюс не мог бы обнажиться перед ними, показать слабость, даже если бы захотел. Но Кларк… Кларк знает его. Вот и все. Кларк знает его лучше; и вот что странно, вот что теперь пугает…) — Извини, — выдыхает Кларк в стол. — Извини, я сделал что-то не так? И Брюс запоздало осознает, что замер на месте, напрягся. И конечно, он прижался к бедрам Кларка, к его заднице, и Кларк все чувствует. — Нет, разумеется, нет, — слышит Брюс собственный голос, а потом, словно издали, через оглушительный бой собственного сердца: — Ты… боже, Кларк. Все это не должно иметь значения. Он может использовать имя Кларка, а может не делать этого, и никакого влияния на его суждение это не имеет. Слова не должны нести такой значимости. Но Кларка трясет под ним так, будто он удивлен, возбужден — одним звучанием собственного имени. Возможно, голос Брюса совсем тихий, возможно, он чересчур хриплый; возможно, он звучит рвано, отчаянно. Они признали друг друга, выбрали друга друга, это не ошибка, это не одиночное событие. Они делают это намеренно. И даже если у Кларка тоже плохое предчувствие, как и у Брюса при этой мысли, он не замедляется. Совсем даже наоборот: резкий толчок — и он приподнимается на столе, тянется рукой, чтобы схватить бедро Брюса и сжать. Он толкается бедрами, одно длинное, гладкое движение проходит по мышцам его спины, той части, что видна Брюсу… да почему на нем все еще рубашка? Почему Брюс все еще одет в брюки? Брюс принимается с тщанием Бэтмена устранять эти ошибки — и в конце концов, проходит меньше пятнадцати секунд, когда он видит, как его голый член скользит… не внутрь, неясно думает Брюс. Он не был к такому готов. Не то чтобы Кларка можно поранить, сделать ему больно, и неважно, чем они занимаются. Но Брюс не хочет просто выебать Кларка. Он хочет, чтобы Кларк получил удовольствие от процесса, а для этого, вероятно, придется запастись некоторым количеством смазки. Брюс приспосабливается, слегка меняется угол, тянется вниз, руками сжимает бедра Кларка плотнее — боже, боже, да почему это так изумительно? — …твои бедра в этом чертовом костюме, — слышит он собственные слова, он выдыхает их в плечо Кларку. — Господи, ты даже представить себе не можешь… — Сильнее, — хрипло требует Кларк. Брюс вздрагивает и подчиняется еще до того, как понял смысл слова, просто при звуке голоса. У Кларка в горле повисает стон, когда пальцы Брюса сжимаются на его бедрах, когда Брюс толкается так сильно, что стол под ними ревет, но это неважно. А потом Кларк издает нечто острое, голодное, негромкое, и его костяшки побелели от напряжения на металлической поверхности стола; он сдвигается, толкается в Брюса, и тот не может не заметить: в таком положении бедра Кларка замерли достаточно далеко от края стола, и Брюс в состоянии вытянуть руку и провести ладонью по всей длине члена Кларка, задеть большим пальцем мокрую головку. Когда он это делает, Кларк инстинктивно пытается пошире раздвинуть бедра, но они все еще под поясом его джинсов, которые сдвинуты так, чтобы была видна задница, не дальше, так… чтобы Брюс мог вставить свой член, и боже, это выглядит блядски… (…да как? Почему? Брюса Уэйна ловили в раздевалках, в отелях — с очаровательными мальчиками, с двойняшками и тройняшками, почему это кажется самым грязным поступком, что он совершал? …только потому, что он в отчаянии, что он едва переводит дыхание; только потому, что на этот раз он хочет…) — Пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что выебешь меня в следующий раз, — вдруг выдыхает Кларк, дергается в руках Брюса, откидывает голову назад, так, что вся линия его спины — один длинный, сногсшибательно красивый изгиб. Брюс наклоняется к нему, не может остановиться, тянется вперед, чтобы прикоснуться губами к углу челюсти Кларка, и его губы колет щетина, остро, горячо и мокро; Кларк льнет к прикосновению, трясется, его бедра невозможно сильно сжимаются вокруг члена Брюса. — Ты можешь… я этого хочу. Пожалуйста, в следующий раз, каждый раз, все время. — И боже, вся эта безумная роскошь, каждый раз, все время, — наверное, самая блядская. Брюс зажмуривается, вжимается в обнаженную спину Кларка и распадается на части. сейчас. — Тебе придется переехать в дом у озера, — ровно, размеренно повторяет Брюс. Кларк моргает в ответ. — Какой срок? Боже, что ему приходится говорить. Брюс специально делает тон голоса решительно нейтральным. Не тратить время, не раздумывать о значении, о том, какие чувства вызывает вопрос. Планировать. Расписывать стратегию. Быть объективным. — Я, э-э, — отвечает Кларк. — Я не уверен. Ну то есть я… учитывая, что мы… месяц, по меньшей мере. Он все еще выглядит слегка контуженным, слегка неуверенным. Брюс решает не поднимать бровь, решает не шутить на тему. Да, Брюс тогда получит желанную видимость эмоциональной дистанции, но еще… Еще это будет жестоко. Он не хочет быть настолько жестоким. Поэтому следующую фразу он говорит осторожно, даже мягко: — Скоро будет видно. И если ты простишь мне отсутствие деликатности… Ни Супермен, ни Кларк Кент не может разгуливать с животом. И уж точно они не должны это делать одновременно. Кларк резко сглатывает. Он такой бледный, что Брюс слегка боится, что он упадет в обморок. Но Кларк снова сглатывает, трет затылок ладонью и дерганно кивает. — Ага. Да. Ты… ты прав. — Он выдыхает, а потом хитро смотрит на Брюса. — Я рассказал тебе еще и потому, что ты знаешь, что делать, даже в такой ситуации. (Доверие Кларка не должно быть еще более сильным потрясением, чем его беременность. Брюс точно не может позволить себе так к нему относиться. Но… Господи…) — Ты не можешь жить там, где остановился бы Кларк Кент, — развивает идею Брюс. — Мы сразу исключаем дом твоей мамы и квартиру в Метрополисе. — Он снова наклоняет голову, так, чтобы показать на силуэты людей у ворот. Теперь их меньше, чем когда Лига только начинала свою работу, но после некоторых происшествий все равно собираются толпы. — И ты не можешь остаться здесь, в Зале. Это общественная штаб-квартира Лиги. Кто-то может тебя заметить. Кларк проводил его взглядом, явно не понимая, в чем дело, но теперь его лицо проясняется. — А, — говорит он и снова сглатывает. — Ага, я… ты прав. — Дом у озера куда лучше. Он надежен; он был сделан так, чтобы стать как можно более уединенным местом. Бэтмен входит туда и выходит оттуда, пробирается в Пещеру, и это незаметно с территории. Если ты захочешь уйти, то сможешь это сделать, не привлекая внимания. Если ты захочешь уйти. Брюсу следовало сказать «когда», потому что разве есть шанс, что Кларку все это не надоест через неделю… — Ты уверен? Брюс не понимает сначала, как пеленговать этот запрос: уверен ли он, что Кларк не привлечет внимания? Уверен ли он, что безопасность дома у озера не вызывает сомнений? Но выражение лица Кларка робкое, он слегка сомневается, и это единственная подсказка, что нужна Брюсу. — Я не хочу тебе мешать, — добавляет Кларк, пока Брюс мнется с ответом. — Или… или у тебя могут возникнуть проблемы из-за меня… Брюс принимает ровное, нейтральное выражение лица. — Я бы сделал то же предложение любому члену команды, вне зависимости от моего… вклада — или отсутствия оного. Кларк замолкает и просто смотрит на Брюса несколько долгих мгновений, будто ищет что-то. Брюс держится под его взглядом так уверенно, как только может. Он терпит, он смотрит на Кларка ясно. Ведь Кларку не о чем волноваться. Все это не вызовет никаких проблем. Все это не станет неудобством. Он даже не будет видеть Брюса, если не захочет. Брюс не станет… настаивать ни на каких привилегиях, не будет просить Кларка принять в расчет его мнение — разве только как коллегу. Кларк очень понятно высказался на этот счет (…Я не жду от тебя ничего. Ну конечно, не ждет. Конечно, на данный момент его ожидания до смешного занижены. Сейчас он знает, кто такой Брюс, он знает, на что Брюс способен, а на что нет. Конечно, он не дурак и не будет просить Брюса… быть для ребенка кем-то…) и Брюс готов и способен уважить его. Все это… Все это не будет проблемой. Порядок. — Разумеется, — наконец мягко говорит Кларк. Он улыбается. И есть в этом что-то странное, у его глаз, у рта залегла какая-то тень. Но, если так посмотреть, и день у него не особенно удался. Неудивительно, наверное, что он сияет чуть меньше, чем обычно. — Это было бы… это было бы замечательно, Брюс. Я ценю это. Спасибо. — Не стоит, — очень ровно говорит Брюс, а потом разворачивается и спускается с крыши. Ему нужно произвести кое-какие исследования. тогда. В общем, они с Брюсом… что-то делают. Кларк не знает, как это назвать, но все в порядке. Да? Не то чтобы это ничего не значило, но особой значимости тоже не несет. Брюс какое-то время вел себя странно, он был слишком собран, он вел себя обезличенно добродушно; Кларк так и не сумел понять, что это означает, можно ли к нему снова прикоснуться; потом у него кончилось терпение, и он заставил себя шагнуть в пропасть и спросить. А теперь все в порядке. Да, они заставляют друг друга понервничать, но пробирает не так сильно, да, они по-прежнему спорят, но кричат поменьше. Стало куда проще не заводиться — или заводиться, но по-другому, когда он видит осуждающий взгляд Брюса и думает о том, каково это будет, чувствовать его руки на своих бедрах слегка попозже. Или же о том, как Брюс будет мурлыкать полный список тактических просчетов Кларка в его шею, сжимая его член. Или же о том, как он вздрогнет, совсем чуть-чуть, когда Кларк сожмет пальцы на его затылке, зароется в его волосы. В общем. Что бы это ни было, кажется, что все в порядке. После всего, что случилось — Лоис, кольцо, ряд болезненных разговоров, приведших к тому, что Кларк снял отдельную квартиру… ну. Кларку совсем не жаль, что у него есть что-то, и никто не просит навешивать ярлыки или говорить о нем. Это что-то — очень хорошее, оно горячее, оно потрескивает, оно полно трения, желания, которое он может удовлетворить, приперев Брюса где-нибудь к стенке и не отпуская его. И нет никаких причин, чтобы что-то менялось. И Кларк, наверное, еще долго бы так думал, если бы не вторник. Потому что во вторник Брюс почти погибает. * Брюс, конечно, так не считает. Это был не взрыв, сказал бы он; простое устройство для поджога, возомнивший о себе черт знает что поджигатель. Светлячок не взрывает. В таком случае не получается шоу. Он любит смотреть на огонь. Виктор мог бы справиться за пять секунд, проникнуть внутрь устройства и отключить его. Но Виктор с Артуром — на другой стороне залива, они разбираются с обрушившимся зданием, и все это с каждой секундой сильнее и сильнее выглядит, как вполне намеренный отвлекающий маневр. А Кларк слишком долго пытается понять, что к чему, где находится Брюс. Тот зашел внутрь пожара, а не наоборот. Когда Кларк все-таки находит Брюса, горло ему пережимает что-то, похожее на гнев, но все-таки не гнев. Он не может сказать и слова. И Брюс, конечно, все равно сразу его замечает. — Нам следовало понять, что будет второе устройство. Это похоже на Светлячка, он начинает пожар в одном месте так, чтобы пламя достигло второго устройства. Он всегда обожал эффект домино. — Голос у Брюса ровный, слегка резкий. Движения его рук, закованных в перчатки, быстрые и точные, они двигаются над огромным количеством проводов, и Кларку неуютно от одного вида. — Брюс, нам нужно выбираться отсюда… — Ты не можешь взять устройство, — перебивает Брюс, указывая на него рукой, и даже глаз не поднимает. — Сработает датчик… — Здание обрушится, и вот тогда датчик сработает, — срывается Кларк. Да, Брюс не слышит, но он-то осознает все четко и ясно, дерево скрипит и хрустит, металл ревет, побелка шуршит. Барри должен был очистить квартал от гражданских. Сейчас в опасности находится один Брюс. — Почти, — резко говорит он. Кларк никак не может решиться — и это длится чуть больше необходимого. Первая волна звука над ними кажется бесконечной, а пространство, которое ему нужно пересечь, чтобы добраться до Брюса — безмерным; он обнимает Брюса за грудь, ясно понимая цель, сразу после того, как Брюс отрезал один проводок. Он прижимает Брюса к себе, наклоняет голову над его головой и летит вместе с ним наверх через потолок, а потом через горящую стену, огонь несется за ним по пятам из-за потока воздуха, созданного Кларком. Все это не сильно опаснее любой другой проблемы, на которую бросается Брюс (и из этого состоит его жизнь). Но на одно мгновение Кларк просто висит в прохладном чистом воздухе, смотрит на дым под ними и не может думать ни о чем. Он держит Брюса, и это очень важно, и так сложно выразить словами; он трогает Брюса, Брюс дышит, он жив, и Кларк держит его, весь этот затянутый в броню, угловатый, раздраженный, откровенно сердитый вес прижат к его груди. — …если бы я не дезактивировал тот триггер, — выговаривает ему Брюс, он резкий и фрустрированный. — Ага, — запоздало говорит Кларк. — Извини, я просто… …запаниковал — и этого он точно не скажет Брюсу. Тот, наверное, и не знает, что значит это слово. Ну или знает, но не понимает, почему оно имеет значение, почему Кларк позволил подобной вещи определить свои действия. Кларк почти улыбается, когда думает об этом, да только… да только он не может. Да только он все еще держит Брюса слишком крепко, чтобы мочь улыбаться. После этого ситуация не становится менее странной. Проходит много времени, и ничего не меняется. Он отпускает Брюса, место происшествия оцепляют, приезжают пожарные, Лига встречается в Зале Справедливости, чтобы обсудить, не специально ли Светлячок произвел отвлекающий маневр — с целью их разделить. Кларк сидит в переговорной. Вокруг него повышаются и опадают голоса, и он не слышит ничего. Он кладет руки на стол, смотрит на них. Они выглядят странно — обнаженные, пустые. (…если бы он не успел… …но он успел, он успел. Все в порядке. Брюс в порядке. Кларк добрался до него вовремя. …но если бы не успел…) Потом, когда никто не смотрит, когда он наконец снова кладет руки на Брюса, речь идет не просто об удовольствии. Это необходимость, это срочно. Он расстегивает рубашку Брюса еще более небрежно, чем обычно, но замедляется после этого: кладет ладони на голую грудь Брюса, оставляет их там, чтобы почувствовать, как Брюс дышит. Они трахаются. Не то чтобы смазка теперь спрятана по всему Залу, но оказывается, что это неважно, потому что у Брюса она есть с собой. В ту секунду, когда Кларк это понимает, он чувствует, как кончик пальца Брюса ловко проскальзывает по горячей влажной коже там, где должен был застрять, и его зрение вспыхивает красным, ему приходится зажмуриться, чтобы не поджечь что-нибудь. Боже. (Брюс что, планировал это целый день? Стоял в ванной с утра, рассветные лучи только начали пробиваться сквозь шторы одного из дюжины пентхаусов Брюса Уэйна, а он, значит, выбирал незаметный маленький пузырек и думал об этом… о Кларке…) И это, конечно, его заводит, но есть и… и другие вещи. Им он не уделял особенного внимания в первый или второй раз. Это руки Брюса, темный размытый веер его ресниц на фоне щеки, когда он зажмуривается и ругается еще сильнее. Линии его шеи, странно уязвимая выемка у ее основания, видная, когда он откидывает голову назад — Кларк хочет потрогать ее почти так же сильно, как он хочет эти последние, важные полтора сантиметра члена Брюса внутри себя. Он вытягивает руку и тут же насаживается — и получает все сразу, чувствует оглушительную радость, чувствует, как сияет, а лицо у него по-дурацки горит. Учитывая, что именно они делают, учитывая, что Брюс по яйца внутри Кларка, что он сжимает бедро Кларка так сильно, что с кожи Кларка только его отпечатки и снимать… почему именно это заставляет Кларка чувствовать себя странно? Он хочет… чувствовать, хочет сохранить ощущения, он залипает на изгибах мускулов Брюса, на неровных арках его напряженных костяшек — там, где он держит Кларка за бедро… Все это накладывается друг на друга, и очень быстро. Кларку приходится кусать себя за щеку, за губу, концентрировать внимание на боли, и все равно он кончает слишком быстро. К счастью, оказывается, что ему нравится, когда его трахают после оргазма. Он может сказать Брюсу продолжать и иметь это в виду; а его собственное возбуждение постепенно, роскошно приливает, и он может сфокусироваться — ну. Он может еще сильнее сфокусироваться на Брюсе. Он фокусируется на Брюсе так, как может только Супермен, в высоком разрешении, техниколоре, объемном звуке; тот дергается, сотрясается и распадается на части так глубоко внутри Кларка. И это все, конечно, не особенно помогает Кларку справиться с чувствами, чем бы они ни были. Но он не может заставить себя жалеть о случившемся. сейчас. Все это временно. Все это ради безопасности, защиты и уединения. Это хорошо продуманное, объективно разумное решение слишком очевидной проблемы. Сколько бы раз себе ни повторял это Кларк, в процессе переезда в дом у озера есть что-то острое, радостное и грустное одновременно. Он не так часто тут бывал. Во всяком случае, не в самом доме. Он иногда заходил сюда в поисках Брюса, но всегда вниз, в Пещеру. Они трахались на полудюжине этажей, на столах, у стен, катались по полу. Но каким-то образом они ни разу не поднялись наверх. В ретроспективе это очень злая метафора того… того, что они делали. Того, как это случилось, того, как это повторялось, но не стало ничем настоящим, даже имени не заслужило. Есть определенная ирония в том, что Брюс предложил ему съехаться только сейчас, когда это не означает и половины того, на что Кларк когда-то надеялся. Сама мысль вызывает у Кларка тошноту. (Или, возможно, он должен списать это на… на ребенка.) Он и правда не знает, чего ожидать, и, если честно, он наполовину в ужасе. Конечно, Брюс расписал все как единственный разумный вариант решения ситуации, но таков уж Брюс. С его слов получилось, что вся ситуация вполне нормальная. С его слов получилось, что «вклад» — вполне разумный термин. Кларку и правда очень хочется уединения и защищенности. Но он не совсем уверен, что будет чувствовать себя уединенно или защищенно в доме со стеклянными стенами, с мебелью, которая в свободное время, наверное, подрабатывает объектами современного искусства. Ему следовало отказаться. (…и неважно, что он чувствует по этому поводу, неважно, каково ему было, когда он услышал предложение Брюса. Неважно, что его глупое, глупое сердце аж подпрыгнуло. Как будто сейчас, когда они не трогали друг друга уже несколько недель, может показаться реальным, что Брюс просит его съехаться, а не то, что Брюс просит его съехаться. Как будто это что-то значит…) Ему и правда следовало отказаться. Но Альфред улыбается ему, ведет внутрь — и оказывается, что перед ним настоящая комната. Шторы, понимает Кларк, простояв мгновение в полном удивлении. Стекло — или та до странного продвинутая прозрачная субстанция, которую изобрел Брюс и которая теперь изображает стекло на первый взгляд — по-прежнему там, и он видит это сквозь ткань. Но пространство этого помещения окружено, от пола до потолка. Здесь есть темный, теплый цвет, почти как лакированное дерево, а «окна» заблокированы тонкой, яркой, летней тканью. А еще тут есть… кровать — огромная, аккуратно заправленная; рабочий стол, кабинет, ящики, полки, кресла. Не видно ни грамма полированного хрома, все выдержано в медовых тонах, в кремовых оттенках, мелкозернистое дерево, едва заметные оттенки небесно-голубого тут и там. И, что лучше всего, комната выглядит жилой, настоящей. Обычный человек может потрогать тут мебель и не оставить страшных разводов. Кларк осматривается и долго, медленно выдыхает. Он чувствует, как напряжение, прострелившее плечи, одним махом его покидает. А потом кто-то дважды стучит по стене за его спиной, и он поворачивается. Между этой комнатой и остальным домом — непрозрачная перегородка. Да, сложно назвать ее стеной, если задуматься, потому что она не до конца пересекает пространство между двумя другими, но, в принципе, и так сойдет. Брюс опирается на предплечье, стоит у нее. Угол его тела — легкий изгиб спины, он выглядит вполне обычно, а выражение лица Брюса — нейтрально и приятное. Но его взгляд на лице Кларка странный, каким-то образом он не смотрит прямо, словно сомневается или тревожится. — Как переезд, нормально? — Да, — быстро отвечает Кларк. — Да, спасибо. Брюс… это просто отлично. Он чувствует, как слегка краснеет, когда говорит это. Он не лжет, конечно, но (…но он вдруг с трудом сглатывает, и глотка у него сжимается, когда он представляет. Брюс, тут, осматривается и рисует перед внутренним взором Кларка, пытается решить, что Кларку понравится, что Кларк захочет, что будет для него комфортным. Даже если он сделал это, увлекшись, даже если он посвятил этому только пять минут, лениво обозрел перспективы, составил список для Альфреда и забыл, то все равно Кларк не имел право такого ожидать. И… и Брюс ведь не забыл? В конце концов, он стоит прямо здесь, пришел проверить и… и смотрит на Кларка вот так и…) Брюс очень мил, он решился на все это, он был так быстр, он так позаботился о Кларке, он был так старателен. Брюс сделал все это, чтобы решить чокнутую проблему, которую Кларк на него вывалил без предупреждения. Брюс улыбается ему — не сильно, но поразительно тепло: — Тебе нравится. — Если бы ты попросил меня, я бы такого не смог придумать. И хорошо, что не попросил, — добавляет Кларк, идя на откровенность. — Я бы, наверное, сказал: «Красный и синий?» Он изображает преувеличенное недоумение — и вознагражден тем, как уголок рта Брюса задирается вверх. А потом… Потом что-то еще пробегает по лицу Брюса. Только на одно мгновение, едва заметная мягкая тень, и он отводит взгляд. — Ну что же, хорошо. Твои апартаменты на этом не кончаются — ванная там. — Брюс показывает на край шторы, за которой прячется незаметная дверь. — А еще кабинет. Там я оставил стекло, он выходит на озеро. — Звучит чудесно, — без колебаний говорит Кларк. — Спасибо. Никакого эффекта. Брюс пожимает плечом и все равно на него не смотрит. — Тебе должно быть здесь комфортно. Ты остаешься на какое-то время. Ну да, на семь или восемь месяцев, по меньшей мере. Это если все пойдет по плану. Кто знает, может быть, материнский куб был очень добр и настроил его организм на кошмарную трехгодичную криптонскую беременность. Кларк сглатывает. Наверное, стоит на всякий случай проверить базу данных корабля. — Я ценю это, — говорит он вслух. Даже если это правда, даже если действительно пройдет три года, он знает, что может остаться здесь, что Брюс рядом, что ему не придется проживать все в одиночку, и это значит куда больше, чем он думал поначалу. — Тебе, наверное, надоест это слышать, а мне надоест это повторять, но я говорю от чистого сердца: спасибо. Для тебя все это — сплошные проблемы, и ты не обязан был соглашаться… брать на себя ответственность — за меня. Я… спасибо. Все это звучит неуклюже, он путается в словах, но все-таки заставляет себя завершить мысль, а потом с благодарностью закрывает рот. Боже. Придется придумать ряд правил — уборка, тишина, отсутствие тревоги для Брюса. Надо приложить все усилия, чтобы эта ситуация оказалась не слишком большой проблемой для него. Он рискует и поднимает взгляд, и Брюс смотрит на него в ответ. Он внимательный, он хмурится, а глаза… — Никаких проблем, — быстро, спокойно отвечает Брюс. Он разворачивается, возвращается в основную часть дома, и Кларк не успевает даже руки протянуть, чтобы его остановить. тогда. Такого не должно было случиться. Брюс не должен был этого позволять. Он знал об этом и в первый раз. Даже тогда он знал о том, какой это немыслимый риск, о бесчисленных опасностях. Но его неспособность сделать что-то еще пересилила, и он… он все равно потянулся к Кларку. Он предал всю безнадежную путаницу своих чувств по отношению к Кларку: тягучий гнев, возмущение, отодвинутое в сторону виной, но не побежденное до конца. Всемогущее облегчение того дня в парке, он наконец был уверен, что, даже если Кларк его убьет, и вполне заслуженно, конечно, ему удалось исправить хотя бы одну ошибку. А еще — постоянное, повторяющееся эхо момента, когда он прижал сияющее копье к щеке Супермена, когда Супермен был распластан под ним, сдался на его милость, и Брюс не почувствовал ни горя, ни мрачного удовлетворения, а неожиданную, яркую вспышку… желания… Вполне нормально, если бы Кларк удивился. Брюс ждал, что Кларк его оттолкнет. Но вместо этого Кларк все увидел и… и ответил. Сделал даже больше: потянулся к Брюсу. В тот момент, когда Брюс почувствовал, как кончики пальцев Кларка неуверенно легли к нему на бедро, он мрачно понял, что из этого получится. Тогда, в Метрополисе, давным-давно, Супермен заставил его остро почувствовать собственную уязвимость, собственную слабость; его восприятие Кларка как индивидуума менялось, но это так и осталось прежним. В Зале на короткое мгновение воцарился Блэк Зиро: он посмотрел на Кларка и беспомощно вздрогнул, с болезненной уверенностью зная, что у него не хватит сил это прекратить. Учитывая этот факт, все, что оставалось Брюсу, — работа с потенциальными последствиями, если это представлялось возможным, и подготовка к работе с последующей катастрофой. Брюс занялся и тем, и тем, и в целом он удовлетворен результатами. Ситуация далека от идеала, но у многих плохих сценариев уже есть встроенный протокол, который поможет справиться и замаскировать обнаженные слабости. Например, членство в Лиге означает постоянное появление новых опасностей в жизни Кларка. Но реакция Брюса будет оцениваться другими — и Кларком тоже — как реакция коллеги Кларка, но еще и человека, который пошел на многое (заставил всех пойти на многое), чтобы вернуть Кларка из мертвых. Все очень хорошо об этом знают. Так что все это не говорит о каких-то переменах в его поведении. И если Кларк окажется в опасности, будет естественно, что Брюс отправится к нему на помощь. Так поступают коллеги. Паттерны поведения Брюса в подобных ситуациях устоялись, они привычны: Бэтмен реагирует эффективно, немедленно, не болтает без дела, идет на просчитанные риски. А если риски вдруг оказываются менее просчитанными, чем обычно, Виктор имеет право поговорить с Брюсом о цифрах. И если он так сделает, Брюс может нехотя признать придуманную ошибку, может уступить, сказать, что не слишком аккуратно просчитал все факторы. Выводы из этого сделать будет нельзя. В этот момент никто не будет видеть его лица из-за маски. Это тоже играет на руку. Итак. Ситуация далека от идеала, но в целом с ней можно справиться. Она вполне переносима, особенно в краткосрочной перспективе. Брюс рассмотрел целый ряд проблемных сценариев, подготовился к ним. У него есть определенная уверенность, что даже его самые сумбурные решения можно будет объяснить без (…без того, чтобы кто-то понял… чтобы Кларк понял…) особых сложностей. Он готов, насколько можно быть готовым. Конечно, ко многому в итоге он оказывается не готов. * Брюс с самого начала настоял на том, чтобы члены Лиги — даже в дни затишья — отмечались в Зале. Таким образом можно проследить, не пропал ли кто из них. Или же, возможно, кто-то страдает от других проблем и не способен попросить о помощи. Брюс не то чтобы предполагал, что появляться они будут по собственному желанию. Такое впечатление, что Виктор только рад, что ему есть куда идти — помимо лабораторий и темной квартиры. Артур, Барри, Диана — у всех них есть, где жить, и все-таки они демонстрируют желание проводить время в Зале. Так же иногда делает Кларк. И вот поэтому Брюс видит напряжение в его лице, дискомфорт, притаившийся в изгибе его губ. В коридоре Брюс молчит. Не поднимает эту тему, когда Кларк заходит в комнату с мониторами перед тем, как уйти. Они не на миссии, критического значения это не имеет. Если Кларк о чем-то размышляет и хочет мнения Брюса, он его спросит. Но позже, в Пещере… Кларк снова появляется, и Брюс уже об этом догадался, уже ждет. Кларк ловит его в свои теплые, сильные руки и прижимает его к стене, потом слушает Брюса, мелькает — и возвращается со смазкой. И вот он тут, стоит перед Брюсом и расстегивает пуговицы на рубашке Брюса, а потом вдруг трясет головой. Почти незаметно: движение краткое, быстрое, не попытка отказаться от чего-то, а рефлекторное движение, которым можно попытаться стряхнуть муху. Его рука на груди Брюса не замедляется, но уголки рта опускаются. Он выдыхает через нос, резко, и в этом есть некоторая фрустрация. Кларк не может не знать, что Брюс заметил. Конечно же — конечно же, он мог бы с таким же успехом повесить табличку, так сильно он реагирует на что-то. Он хочет, чтобы Брюс спросил. — Что-то не так? — Нет, нет, ничего особенного, — отвечает Кларк. Потом, видимо, понимает, насколько противоречиво это звучит, и хмурится. Он расстегивает последние пуговицы Брюса и на мгновение отвлекается на выемку под его шеей, трогает ее пальцами. Брюс почти хочет позволить ему продолжить, но… — О чем речь? — выговаривает Брюс, ловит ладонь Кларка, и тот выворачивается, гладит большим пальцем костяшки Брюса — не задумываясь, очень нежно, так, что у Брюса перехватывает дыхание. Не то чтобы это имело значение. Он спросил первым. — Дело… я… — начинает Кларк, останавливается и кусает губу. — Ты знаешь о моих способностях. Брюс и правда знает. Кларк даже позволил ему провести несколько тестов — в попытке определить их пределы. — И я знаю, как с ними справляться, — продолжает Кларк. — Я умею это делать с детства. Но иногда… я не знаю. — Он рассеянно пожимает плечами. — Иногда я не могу в достаточной степени сконцентрироваться. Такое бывает, когда у меня плохое настроение, когда я устал. И чем больше я начинаю слышать и видеть, тем хуже моя концентрация. Это не проблема, я, э-э. — Он снова пожимает плечами, отводит взгляд; он стесняется, именно эта эмоция так ярко видна на его лице. Стесняется, стыдится. — Перри наорал на меня утром. Я пропустил дедлайн из-за того случая с робоакулами. Он прямо гонялся за мной сегодня, и я перенервничал немного, и… — Он снова прерывается, пригибает голову и тревожно улыбается Брюсу. — Извини, это неважно. Ты же здесь не для того, чтобы слушать, как я ною. Давай скажем так… я очень ждал этого. Он говорит сухо, самоиронично, слегка осторожно. Но он мил. Мил и искренен по своей сути. — Я бы очень расстроился в противном случае, — слышит сам себя Брюс; говорит он легко, не злым тоном, и Кларк улыбается чуточку шире, слегка расслабляется всем телом. — Ну, я имею в виду, что я всегда жду этого, — мурлычет Кларк, вставляя колено между колен Брюса. Но Брюс не отпускает его руку, а он, видимо, ждет этого, и через мгновение прерывается и вопросительно наклоняется голову. Опасность тут. Конечно, она тут. Брюс не идиот. Но… — В чем дело? Зрение? Слух? — Что… а. Наверное, по большей части слух, я так думаю, — признается Кларк. — Тогда слушай меня. Выражение на лице Кларка на мгновение удивленное, а потом просто неуверенное. — Я… точно? И Брюс понимает почему. Кларк много раз показывал, что относится с большой осторожностью к частной жизни других людей. Обычно это происходит потому, что Брюс выказывает сомнения, когда решает вспомнить о благотворительном вечере у Лютора, как он подслушал его с Альфредом; как он посмотрел на Бэтмена — вполне обыденным образом — и назвал его Брюсом. (В ту же ночь Брюс пытался убить его. И неважно, сколько раз Брюс вспоминает об этом случае, Кларк отказывается доставать из рукава этот козырь…) — А это поможет? — ровно спрашивает Брюс. Кларк пялится на него, взгляд бегает по лицу, а потом он сглатывает и говорит: — Да. Да, поможет. — Слушай меня, — повторяет Брюс, и его голос становится ниже, глубже, а в глотке — намек на хрипотцу. И блядь, он видит это, Кларк отпускает свой слух на волю, глаза Кларка наполовину закрываются, его губы разделяются, он чуть смещается: как будто голос Брюса окружает его, прикасается к нему, сметает с ног, как прилив… К стене Брюса прижимал Кларк, но теперь Брюс двигает его, окружает со всех сторон, шаг, еще один, и они добираются до края стола. — Слушай меня, — повторяет Брюс, а потом не может остановить себя: — Смотри на меня. Боже, это еще хуже (…да тут стоит, господи, блядь, посмотреть на Кларка…) чем раньше. У Кларк милый, отяжелевший взгляд, и он внимательно смотрит на Брюса. Наверняка видок еще тот — учитывая его способность видеть: поры, шрамы, первые тонкие морщинки, все несовершенство кожи, которая никогда не была неуязвимой. Но внимание Кларк нерушимо, он не отводит взгляд. Кларк начинает краснеть, на его шее расцветает яркая волна, она заливает щеки; и невозможным образом, но совершенно точно у него стоит, член упирается в бедро Брюса, а сам он смотрит на него так, будто даже не может себе представить, что это такое, смотреть на что-то еще. После этого падение неизбежно. Было бы куда труднее не опрокинуть его на стол, не шептать бесконечный поток грязных наблюдений в его ухо, не слушать его рваный выдох; куда труднее — не раздевать его медленно, по вещи за раз. В какой-то момент Брюс понимает, что Кларк подстроил под Брюса не только зрение и слух, но еще и базовое сенсорное восприятие: холод металлического стола под голой спиной, поясницей, нисколько его не задерживает, но он дергается и сотрясается от малейшего прикосновения кончиков пальцев Брюса, от легчайшего выдоха на коже шеи. Поэтому Брюс… трогает его. Везде, каждый сантиметр кожи, куда Брюс дотягивается, эти руки, эти плечи, внутреннюю сторону коленей, он даже аккуратно обводит его уши. Честное слово, Брюс мог бы забыть про его невероятную задницу, да только он кричит и дергается, дрожит, когда жадные ладони Брюса ведут от бедер по ее изгибу. Звуки, которые он издает на пальцах Брюса, бессловесны, беспомощны — и блядь, господи, если он и правда концентрируется только на Брюсе, он может их даже не слышать. Возможно, именно поэтому они такие отчаянные, такие громкие, такие неописуемо бесстыжие. Кларк кончает первый раз, когда Брюс только начинает его растягивать, это происходит неожиданно, вдруг — по меньшей мере, Брюс этого не ожидает, он даже понятия не имел, что Кларк так близок к финалу; он слишком занят тем, как Кларк вздрагивает каждый раз, когда фаланги Брюса чуть застревают на мягкой горячей коже, когда он ему вставляет. Брюс исправляется: вжимает глубже, добавляет еще один палец, лениво дразнит вход большим пальцем — и Кларк так восхитительно отзывается на это. Времени проходит совсем мало. Брюс чувствует, как Кларк начинает сжиматься на нем, ритмично, беспомощно, наблюдает за тем, как вздрагивает и дергается член Кларка, особенно пристально, и наконец может вытянуть руку, провести пальцем, легко касаясь, по всей длине и знать, что этого будет достаточно, чтобы Кларк кончил во второй раз. (Так и есть.) — Еще раз, — говорит он, наклоняясь ближе, проводя успокаивающей ладонью по дрожащим бедрам Кларка. — Ты можешь, правда, Супермен? Еще раз. Кларк издает негромкий звук, поднимает голову со стола — и кажется, что ему действительно трудно. Часть Брюса ожидает, что его сейчас оттолкнут, но Кларк тянется к нему, ловит ладонями его предплечья, тянет, закидывает ногу ему на талию. (Это не усталость. Это Супермен. Это просто удовольствие, сенсорная перегрузка, поэтому Кларк так дрожит…) — Брюс, — рвано выдыхает он. — Брюс, боже, пожалуйста, не останавливайся, не останавливайся… Брюс смутно понимает, что у него трясутся руки, пока он раздвигает бедра Кларка. Боже, его костюмная рубашка до сих пор свисает с плеч, расстегнутые брюки наполовину спущены — он собирался их снять, собирался, но Кларк снова его отвлек. Кларк просит его, умоляет, и он не может ждать ни единой секунды. И вот это уже настоящая ошибка. Он предусмотрел все возможности, запланировал несколько путей отхода, приготовил извинения и оправдания — и каким-то образом полностью провалился в этом, не смог защитить себя: он наконец погружается в Кларка, беспомощно сжимает его бедро, его задницу; перед ним распростерто бесконечное порнографическое видение, а он не может смотреть никуда, кроме лица Кларка. Кроме лица Кларка, и тот смотрит в ответ, глаза у него красиво потемнели, а внимание почти пугает. Кларк быстро стонет каждый раз, когда Брюс втрахивается в него чуть глубже, он звучит удивленно, ошеломленно, переполненно. Как будто… Как будто Супермен перед лицом Брюса обнаружил, что тоже уязвим. сейчас. То, что Кларк у него дома, не представляет особенной проблемы. (Более того, Брюс очень хочет уметь лгать самому себе получше. Он обязан на дух не переносить сложившуюся ситуацию, Кларка, свой жалкий, предсказуемый ответ. Ему следует отдать нужные распоряжение и провести ближайшие полтора года в одном из пентхаусов или, может быть, в Гонконге. Надо уехать прямо сейчас и притвориться, что ничего не происходит, найти какую-нибудь красивую, сияющую собственность Уэйн Энтерпрайзес, разнести ее, пить там в одиночку, пока он не перестанет понимать, что происходит. Но вместо этого… Вместо этого, ему нравится. Он в восторге от ситуации. Кларк в его личном пространстве: он в безопасности, он обеспечен, он закрыт от мира. Он защищен. И в этом всем есть нечто глубоко удовлетворительное, это чувство засело внутри, его не выразить словами, а потому и спорить с ним бесполезно. Из всех идиотских стремлений в сторону Супермена… Но в конце концов, из них двоих раньше умирал Кларк. Исходя из этого, возможно, забота Брюса о том, где он, как у него дела, уютно ли ему, вполне понятна. Понятна, даже если непростительно глупа.) Кларк, конечно, идеальный гость. Поначалу даже слишком идеальный. Он заботлив, аккуратен, и Брюсу начинает казаться, что он осторожничает. Словно боится, что влез не в свои дела, что мешает. Словно его выгонят без церемоний, если он недостаточно хорошо уберется за собой. Брюс все спланировал, но такого он не хочет. Понятное дело, все это не должно было случиться. Но случилось, случилось, и Кларк был приглашен сюда, так что ему совершенно не нужно себя наказывать. (Он не заслуживает такого. Ошибки каждый раз совершал Брюс.) Поэтому Брюс глотает горькую пилюлю и совершенно сознательно, намеренно делает шоу из вполне обыденных вещей. Он не избегает Кларка, не ходит по дому на цыпочках. Он является на обеды. Он оставляет грязную посуду тут и там, тарелки с россыпью крошек и чашки с остатками холодного кофе на столах. Он позволяет Кларку увидеть, как Альфред его за это ругает, делает куда более трагическое лицо, чем обычно, потому что знает, что Кларк улыбнется. Кларк должен чувствовать, что ему тут рады, он должен испытывать комфорт, и Брюс устраивает целую кампанию, чтобы достигнуть цели. И если это (…означает, что Кларк ему чаще улыбается, что Кларк появляется босиком и все смелее сидит в гостиной, если у Кларка розовые щеки и он сонный после того, как полежал на пристани на солнце; если Брюс наслаждается этим, черт бы побрал…) делает некоторые неразумные желания более сильными — не такая уж и высокая цена. Он способен вынести такое. Со временем, конечно, все становится проще. Когда проходит неделя, они все еще приспосабливаются, Брюс и Альфред жили в доме у озера так долго вдвоем, и Кларк не знает, как себя вести, он в стрессе, он не рад, потому что приходится готовить его срочный «отъезд» для «Плэнет», а еще Супермен ведь не будет участвовать в операциях Лиги. Но проходит две недели, потом три. Кларк меньше сдерживается — и все сильнее проявляется. Он все время где-то да есть: Брюс видит его первым делом с утра, собираясь в офис, возвращается к нему домой каждый вечер, и даже если они не вместе, Брюс видит его присутствие повсюду. Книги с загнутыми уголками лежат на кофейном столике — Брюс не трогал их годами; у двери выстроился ряд ботинок ценой меньше сотни долларов. На кухне — мокрая раковина и губка вся в пене. Альфред не позволяет ему готовить, но он настаивает на том, чтобы вымыть посуду после. Все в порядке. Брюс хотел именно этого. (Это все, чего он хотел. Все, всегда, все время — больная, эгоистичная, невозможная мечта, разложенная в свом великолепии. Кларк под его крышей, устроился в его пространстве. Он в безопасности, он расслаблен, счастлив, планирует остаться…) Это все, о чем он мечтал, и он может с этим справиться. Вот что действительно важно. * Один раз Кларк упоминает, смущенно потирая шею и смеясь, что совершенно не знает, как все будет, чего ожидать. После этого единственным разумным решением для Брюса остается вести наблюдения, оценивать, насколько Кларк держится в графике нормальной человеческой беременности длиной в девять месяцев. (Вопрос напрашивается сам собой. Количество поверхностных совпадений у криптонцев и людей отрицает здравый смысл, логику и любой другой фактор, кроме рандомного шанса: ставки один на миллиард из триллионов вероятностей. Но даже поэтому нет причины предположить, что период вынашивания тот же. Просто… Просто Брюс начал видеть Кларка как человеческое существо (до костей, почти идеальное) по стольким параметрам. Сейчас даже его способности едва ли кажутся свидетельством противного. На каком-то уровне все это обретает смысл, внутри, подсознательно: Кларк буквально, физически потрясающ, уникален, прекрасен так же, как Брюс думает о нем…) Поэтому однажды он возвращается домой и находит Кларка на пристани. Тот смотрит куда-то в себя, а не на озеро перед. Брюс спрашивает, и его даже не удивляет ответ. — Что? Ой, я… Извини. Просто, э-э. Сердцебиение. Я слышу его. — Семь недель, — говорит Брюс сам себе негромко. — Все в порядке. Он поднимает взгляд и видит, что Кларк ухмыляется, задрал бровь. — Слушай, у тебя есть таблица, да? — Что за глупости, — легко отвечает Брюс. — У меня десяток таблиц. Кларк запрокидывает голову и смеется, проводит рукой по волосам — и именно поэтому Брюс замечает, что он слегка трясется. — Ты нормально себя чувствуешь? — спрашивает он, отводя взгляд в сторону, старательно не меняя тон. Но его осторожность, возможно, не нужна. Это Кларк — он всегда так щедр, так много дает. Его даже и не надо спрашивать. — Да, — отвечает Кларк очень быстро, а потом говорит: — Или… нет. — Он выдыхает и начинает объяснять: — Я в порядке, Брюс. Физически. Просто… Он прерывается, кусает губу, и Брюс садится на пристань. Не слишком близко, не нависая, просто — рядом. — Это странно, — спустя секунду развивает мысль Кларк. — Я знал, что это случится. Но мне кажется, я в это не верил. Я видел, да, но мне все казалось розыгрышем. Меня не тошнило, я не стал чувствовать себя по-другому, двигаться по-другому. Все это не было настоящим. Но я не знаю. Я слышу его, — повторяет он, на этот раз помедленнее. — Это меня немного пугает, но это… довольно круто. Кларк поднимает глаза, встречается взглядом с Брюсом. Его улыбка неширокая, она колеблется, и все-таки он улыбается. — Хотел бы я, чтобы ты тоже его услышал. — Ну, Альфред ни разу не собирал ультразвук, — слышит сам себя Брюс, он сдерживается, и полдюжины совершенно неприемлемых альтернатив не срываются с его языка. — Я уверен, что он порадуется такой задаче. Кларк на одно мгновение запинается. Он откашливается, смотрит прочь, говорит: — Ну да, э-э… извини, — а потом прерывается, даже не объясняет, за что собрался извиниться. (Он делает Брюсу любезность, он притворяется, что не возлагает на него какой-то ответственности, что он не винит его, не ненавидит… Маловероятно. Кларк не стал бы за это извиняться, получилась бы насмешливая ирония. Он слишком добрый, слишком вежливый и не будет привлекать к этому внимания, не будет прятать суть в такой лабиринт концептов. Брюс проецирует. Просто так сложно найти другое объяснение…) — Я рад, что ты пригласил меня жить здесь, — добавляет Кларк тихо. И… Брюс чувствует, как его лицо, шею заливает незнакомое тепло — просто потому, что Кларк сказал такое. Ты пригласил меня — да только нет, не на самом деле. Он просто сказал Кларку, что это лучший вариант, объяснил ход своей мысли, все это было совершенно логично… Кларк двигается, смещается и наклоняется — и вдруг он… куда ближе, чем Брюс рассчитывал, он протягивает теплую руку и накрывает ей рот Брюса, и тот не успевает ничего сказать. — Я знаю, что у тебя были свои причины, — и он снова говорит легко, даже нежно, и улыбка возвращается на место. — Мне не нужен список, и я не хочу, чтобы ты объяснял мне, что стоит только посмотреть вот сюда, и сразу станет понятно, что ничего особенно хорошего ты не делаешь. Брюс поднимает бровь. — Я просто хочу сказать спасибо так, чтобы ты меня не отговаривал, — произносит Кларк с шутливой серьезностью, не двигает руки. Он делает паузу, рассеянно кусает губу, и его ладонь, его пальцы расслабляются на лице Брюса. — Потому что я очень это ценю. Я… я не знаю, что я бы делал, куда бы пошел. На корабль, наверное, или… не знаю. — Он дерганно сглатывает, и… И Брюс почти представляет себе картинку. Кларк был в таком состоянии в тот день, когда рассказал Брюсу обо всем: да вот только он почти не решился сделать это, едва нашел в себе силы сказать. А если бы не сказал, если бы сдался, оставил Брюса на крыше без единой догадки, улетел в новое пристанище корабля, среди льдов, и просто закрылся там, запаниковал… Они бы поняли, что случилось? Они сумели бы его найти? Что бы он сказал? Он попытался бы солгать им, попытался бы скрыть все факты? Или же он рассказал бы всем, но не Брюсу? Брюс игнорирует легкую тошноту от этой мысли, тянется, берет Кларка за запястье, сдвигает руку так, чтобы сказать: — У тебя были еще варианты, кроме меня, Кларк. Лига, Лоис, твоя мама… …тебя любит так много людей, — собирается сказать он, что-то в этом духе. Но вместо этого замирает, сужает глаза: Кларк отводит взгляд почти виновато. — Ты не сказал маме, — слышит Брюс свой голос. Ничего такого, просто догадка, интуиция, но Кларк слегка дергается, и все становится ясно. — Я, э-э. Я сказал ей, что на некоторое время залягу на дно. Просто чтобы она не волновалась, когда Супермен пропадет из новостей. Я знаю, что официальное прикрытие — межзвездная дипломатическая миссия или что-то в этом духе. Но я не хочу, чтобы она не звонила мне, если ей понадобится помощь. Я просто… — Он делает паузу и трясет головой, вдруг резко выдыхает через нос. — Господи, да я сам не знаю. Сначала… сначала было слишком трудно. Как такое скажешь посреди разговора? Брюс признает этот аргумент и гримасничает. Кларк испытал трудности и в разговоре с Брюсом, а отношения с матерью, конечно, куда важнее этого, в тысячи раз. — И я все равно не знаю, что говорить. Она всегда так старалась, — добавляет Кларк с легким намеком на улыбку, — чтобы я чувствовал себя нормальным. Наверняка просто поздравит меня и спросит, как я назову ее внука. А я не мог… я не мог думать в этом ключе. Будто что-то действительно случится. Я никак не мог уместить это у себя в голове. — А теперь ты слышишь его сердцебиение, — мягко подсказывает Брюс, когда Кларк снова колеблется. Потому что минуту назад Кларк сказал почти то же самое: «Но мне кажется, я в это не верил». — А теперь я слышу его сердцебиение, — соглашается Кларк, — и я… я не знаю. Я не уверен даже, хотел ли такого, и теперь я не могу перестать думать, вдруг что-то пойдет не так. Он говорит быстрее, развивает мысль, и последний десяток слов просто выпаливает. Его рука дергается, напрягается в ладони Брюса, а Брюс… А Брюс все еще ее держит, хотя Кларк и позволил отвести ее от лица Брюса. Надо бы… надо бы ее отпустить. — Если я ей скажу, — продолжает Кларк, — а потом с ребенком что-то случится, если я… если я его потеряю… — Голос у него неровный. Он смотрит на Брюса, и глаза у него широкие, напуганные: — Господи, Брюс, это второй криптонец во всей вселенной. Я… я понятия не имею, что делаю. Я не готов к такому, я правда не знаю, как… — Кларк, — очень осторожно произносит Брюс. Он не двигается, только нежно ведет большим пальцем по костяшкам Кларка. — Все в порядке. Кларк задушенно смеется, ему явно невесело. — Ну да? — Да, — твердо повторяет Брюс. — Лига вполне способна провести некоторое время без Супермена. Судя по сканированиям на прошлой неделе, с тобой все в порядке. Ты здесь в безопасности, — беспомощно добавляет Брюс; какое глупое, безрассудное обещание. Кларк ищет не этого, не у него, и Кларк вполне ясно об этом заявил. (Брюс сделал много ошибок. Брюс выебал Кларка в самое неподходящее время, как выяснилось впоследствии. Брюс, не зная того, пожертвовал свой генетический материал. Брюс… внес вклад. Не то чтобы это что-то значило. Кларк понимает, кто такой Брюс, что он из себя представляет. Кларк знает, что Брюс совершал ошибки задолго до дня Блэк Зиро…) Но Кларк не пользуется возможностью, не напоминает Брюсу об этом. Он даже не отстраняется. Он держит Брюса за руку, долго выдыхает, сотрясается, снова мотает головой. — Вот видишь? — наконец насмешливо спрашивает он. — Я рад, что ты пригласил меня. Я знаю, что ты не был обязан, и именно это… Я знаю, что ты не обязан. Я знаю, что это не должно быть твоей проблемой, но ты взял все на себя, и я благодарен. Боже. Как будто за это стоит благодарить. — В привычку вошло, — тихо говорит Брюс. И Кларк смеется и все еще, все еще не отпускает его руки. — Я должен был сказать об этом раньше, жалко, что не сказал, — произносит он, наклоняется и ловит вторую ладонь Брюса, держит их вместе, смотрит на Брюса этими сияющими синими глазами и говорит ему: — Я рад, что не делаю это в одиночку. Не уверен, что сумел бы, и я рад, что не пришлось проверять это на практике. Никогда. Тебе никогда не придется быть одному, если ты этого не захочешь. Я… Я бы… если бы ты попросил, я бы… — Конечно, Кларк, — слышит Брюс собственный голос. На мгновение он сжимает руки на ладонях Кларка. Только на один момент, только чтобы запечатлеть каждую деталь этого ощущения в памяти. Он улыбается Кларку, отстраняется. Кларк понимает намек и отпускает его руки. Брюс встает. Он хочет развернуться и уйти — сердце колотится в груди. Он заставляет себя двигаться так, словно не собирается бежать в отчаянии; заставляет себя положить руку на плечо Кларка и легко сжать, посмотреть в запрокинутое лицо Кларка так, будто он им не ослеплен. А потом — наконец, наконец, он позволяет себе отвернуться. Неважно, каково выражение его лица, ведь никто его больше не видит. тогда. Не то чтобы Кларк решил, что что-то изменится. Просто он думает об этом, ничего такого. Не может удержаться. Сначала его ничто не беспокоило. Он едва даже замечал происходящее. Он так старался не упустить Брюса. Ему казалось, что если он замедлится, и они осознают всю невозможность происходящего, они придут в себя, прекратят, и он… Он не хотел останавливаться. Не хотел останавливаться в первый раз — пока не получил возможность дотронуться до Брюса в ответ. Не хотел и потом — чувствуя, как член Брюса скользит между бедер, во рту, в руках, и наконец, наконец внутри него — самая большая невозможность. Но все происходит снова и снова. Все повторяется, и Кларк чувствует, как на него находит странное безрассудство. Просто… если все это невозможно, невозможно — и происходит с ними (…и разве все не всегда так? Они Бэтмен и Супермен: что из невозможного не подчинится их воле, если они захотят?) тогда, наверное, в игру должны вступить еще несколько невозможных вещей. Ничего такого. На самом деле — ничего такого, просто Кларк слегка загоняется с тех пор, как сама мысль пришла ему в голову. Они столько всего перепробовали, Брюс нашептал ему на ухо столько всего неприличного, и они пробуют все новое и новое — но до сих пор не поцеловались. Это наверняка не случайность. Правильно? Да, Кларк до сих пор не поцеловал Брюса, но Брюс тоже его не поцеловал. Может быть, Брюсу не очень нравится целоваться, может быть, для него в поцелуях нет ничего особенного. Брюс Уэйн перецеловал целую кучу народа, и Кларк это знает. Некоторые даже не слишком ему нравились. Может быть, Брюс считает, что это не слишком-то интересное занятие — по сравнению с тем, что еще они могут сделать. Наверное, Кларку стоит забыть эту тему. Да только он уже начал про это думать — и не может остановиться. Он озабочен, он зависает: спит и видит за столом в здании «Плэнет»; занимается еще кое-чем, представляя это, ночью. Думает об этом, нечетко, но безостановочно, каждый раз, когда он с Брюсом — издавая стоны при каждом толчке бедер Брюса, держась за плечи Брюса, сжимая талию Брюса бедрами, беспомощно засматриваясь видом челюсти Брюса, тем, как он облизывается. Каково это — вытянуться и прикоснуться к Брюсу именно там? Прижаться языком к колючей щетине, лизнуть — и оказаться внутри этого серьезного, упрямого рта? Кларк почти одержим самой идеей. Он пытается напомнить себе, что Брюс поцеловал бы его, если бы захотел, но… но Кларк хочет поцеловать Брюса и не делает этого. Так что данный параметр не годится. Наверное, не стоит удивляться, что в один прекрасный день он просто не может остановиться. Брюс снова разложил его на одном из рабочих столов, навис совсем близко, дышит горячо и рвано ему в горло, а Кларк обнял его за шею, держит большим пальцем за челюсть. Проще не придумаешь — повернуть лицо Брюса, задержаться губами, будто случайно, на щеке Брюса. Одно мгновение, слушая бой собственного сердца, он думает, что Брюс проигнорирует это или просто ничего не почувствует. Но Кларк любит концентрировать слух на Брюсе, когда они трахаются, ведь Брюс разрешил ему; и он слышит, как выдох замирает у того в глотке. Кларк ободрен, почти опьянен — и делает это снова: скользит губами ближе ко рту Брюса, и его плечи так напрягаются под другой рукой Кларка, что кажется, что они сделаны из стали. Но он размыкает губы, и его бедра дергаются словно неконтролируемо. Он предвкушает? Он не отодвигается, а нависает еще сильнее, и сотрясается всем телом, а Кларк закрывает глаза и сглатывает, и (…почему. Брюс трахал его, и он кончал без рук, он смаргивал слезы от яркой стимуляции. Почему пугает именно это? Точно так же он испугался, когда Брюс его впервые выебал, разложил на столе, пока он умолял его, вошел внутрь. Он так этого хотел, так хотел, и Брюс знал, увидел его отчаянное желание и удовлетворил его. Но это… …это просто поцелуи. Они не… не должны…) приподнимается, соединяет их рты. Это все столь неважно. Это чувство не должно посылать сияющую волну жара по позвоночнику Кларка, не должно заставлять его выдыхать стон в губы Брюса. Совершенно точно это не должно заставить Брюса замереть; Брюс всегда знает, что делает, у него всегда есть план, запасной и три альтернативы, он никогда не замирает… Его рука и так уже лежала на боку Кларка для опоры. Но вдруг, одним быстрым движением, он поднимает эту руку на спину Кларку, чтобы подтянуть наверх… к себе. Чтобы поцеловать в ответ. Если у Кларка и были какие-то сомнения, они исчезли. Он издает острый, удовлетворенный стон в рот Брюса, чувствует, как тот дрожит, не может остановиться, лижет глубже, проводит языком по зубам Брюса, отстраняется, чтобы поймать нижнюю мягкую губу зубами, и боже, боже, Брюс сотрясается, путается пальцами в волосах Кларка, резко оттягивает голову Кларка назад, чтобы провести языком длинную горячую полосу по его шее. Господи, неясно думает Кларк, выдыхая и беспомощно двигаясь под губами Брюса. Тот его даже больше не ебет; он внутри до основания, держит за разведенные бедра с определенной силой, но не двигается, все его внимание сосредоточено на том, чтобы засасывать кожу рядом с линией челюсти Кларка (…синяка не будет. Конечно же, не будет. Но кровь Кларка все равно отвечает на посасывание, она прибывает в крошечные капилляры у поверхности кожи; Брюс все равно может его пометить, пускай и на несколько минут…) а потом он меняет передачу и властно проводит большим пальцем по губам Кларка; Кларк открывается для него, и Брюс ныряет вниз, всасывает язык Кларка в свой рот, и боже, Кларк не может не двигаться, он сжимается на нем и слышит сбивчивое дыхание Брюса. (Брюс никогда не звучит так во время сражения. Его атлетичность — важная часть работы; его пульс ровный, легкий, он едва отвечает даже на самые большие усилия. Но это… каким-то образом этого хватает, чтобы он участился…) Они так и не перестают целоваться. Брюс снова двигается — короткие, яркие толчки, но он не отодвигается настолько, чтобы разорвать контакт. Кларк окружен им, заполнен им, он сдается его рту, его рукам, его члену — ему целиком. Он держится за Брюса, раскрывается и принимает, глаза у него зажмурены. Кларк неясно думает, что никогда не сможет от этого отказаться. * Когда Брюс решает, что не будет патрулировать, он разрешает Кларку остаться на еще один круг. Он даже дремлет после первого. И вдруг это становится любимой частью Кларка: он видит, что Брюс роскошно, до неприличия расслаблен; голый, забрызганный собственной спермой, спермой Кларка или и тем, и другим. Глаза у него прикрыты, и все его мышцы лениво расслаблены. Кларк не впервые лежит на двойной раскладушке рядом с ним — у Брюса, конечно, есть место для сна в Пещере; и разумеется, в разложенном состоянии она в два раза больше кровати в квартире Кларка. Он не впервые смотрит на то, как Брюс расслабляется. Просто… Просто кажется, будто это происходит впервые. Все кажется иным. Все воспринимается по-другому. Кларк не может оторвать глаз от губ Брюса: они красные, мокрые, они только что были в действии; губы Кларка все еще слегка покалывает, но Брюсу, наверное, даже неприятно. Сама мысль заставляет Кларка перестать дышать, тяжело сглотнуть. Да, он хочет, чтобы Брюс его снова выеб, хочет; но больше этого — он хочет наклониться и целовать Брюса еще; там, куда дотянется, каждый сантиметр, эти мускулистые плечи, эти бицепсы; его предплечья, запястья, руки, каждую костяшку, кончики его пальцев, его бедра, его опадающий член, думает Кларк твердо. Все сексуальное, все разумное, потому что Кларк вдруг краснеет от мысли о том, чтобы поцеловать внутреннюю часть коленей Брюса, тонкие косточки его лодыжек, и этому нет причин… — Я, э-э. Мне нужно идти. Брюс поворачивает голову, лениво поднимает одну бровь: — Да? — Ага, извини, это… — Кларк откашливается, стучит по уху. — Пожар, кажется. Я не слышу ни Барри, ни Дианы, так что стоит проверить. Убедиться, что никто не попал в ловушку. Ну, ты понимаешь. И господи, что он творит? Разве о таком можно врать? Но Брюс не начинает наседать с вопросами. Он долго смотрит на Кларка, сквозь лениво опущенные ресницы, а потом говорит: — Разумеется. Тогда до завтра. Точно. Завтра. Встреча Лиги. К этому моменту Кларк, конечно, возьмет себя в руки. Ну да. — Завтра, — говорит Кларк, с трудом улыбается и выметается прочь. Он просто летит целую минуту кряду, пытаясь ни о чем не думать. А потом он действительно слышит пожар и думает, что ему невероятно повезло, и ненавидит себя за эту мысль. Если Брюс вдруг захочет проверить сводки, реальность окажет Кларку поддержку. Он спасает людей и умудряется думать об этом, дует холодом, создает проход сквозь сильное пламя. Но когда он поднимается в воздух, бежать от мыслей дальше не получается. Он просто — он запаниковал. Он почувствовал радостное удовлетворение, странное, интенсивное наслаждение от того, что стал еще ближе к Брюсу. Как будто недостаточно того, что они коллеги, что они все время видятся и что они спят друг с другом. Как будто из всех тех невозможных вещей, что они делают вместе, есть еще что-то, чего можно хотеть… Как будто все это каким-то образом, пока Кларк ни о чем не думал, стало для него куда серьезней, и он не знает, как с этим справиться. сейчас. Жить в доме у озера довольно странно. По большей части, в хорошем смысле. И частично во всем виновата… беременность. (У Кларка уже неплохо получается не избегать этого слова, произносить его — пускай даже в собственной голове: беременность. Он беременный. Кларк все еще не может осилить слово «ребенок» без паники, но он решает, что это вполне понятно, потому что он может видеть его, и на данный момент тот даже не размером с его кулак. Сейчас он выглядит чуть менее странно: глаза, например, уже спереди, а не по бокам, и вся его маленькая голова не столь искажена. А потом Кларк вспоминает, что он видит это, потому что смотрит в свой собственный живот, и ребенок внутри него. Ну да, слегка накрывает паникой.) Сначала он пытался не мешать Брюсу, не делать из себя обузу; Брюс и Альфред стараются изо всех сил, и им придется это делать еще полгода. Но он не может быть идеальным гостем все время. Тем более, что однажды Альфред ловит его за набегом на холодильник. Не то чтобы Кларк ест мало. Он ест много — Альфред прекрасно готовит, и сейчас Кларк не пропускает обеды. Просто ему… что-то нужно. Он смотрит в холодильник и пытается понять, что именно, когда кто-то говорит веселым тоном: — Что-то ищете, мастер Кент? Кларк поворачивает голову и гримасничает: — Альфред, я… я тебя разбудил? Извини… — Ну что вы, — говорит Альфред, и это наверняка неправда. — Я боюсь, что наш ассортимент может быть не совсем полным, но уверяю вас, что килограммы соленых огурцов и мороженого я могу достать в течение часа, буде это окажется необходимым. Его тон столь сух, столь достоин. Но глаза явственно поблескивают, и Кларк ухмыляется ему, а потом смеется и снова смотрит на холодильник. Он даже размышляет: да, ему нравятся огурцы, а мороженое можно есть вообще всегда. Но он представляет себе процесс, и это не совсем то. — Спасибо, — говорит он вслух. — Но я не думаю, что дело в огурцах. Или хлебе, или сыре, или стейке, или шпинате, или… — Он прерывается и беспомощно машет рукой в сторону заполненной морозилки: она ломится от разной высококачественной еды, которой, однако, недостаточно. — Понимаю, — говорит Альфред и подходит к плечу Кларка, чтобы заглянуть в холодильник. — Может быть, вы сможете подсказать мне вкус, мастер Кент? Самое простое определение, соленый или сладкий, поможет нам отсеять некоторые варианты. Это вполне разумное предложение. И уж точно не вина Альфреда, что даже такой выбор Кларку сейчас очевидным образом не под силу. Он закусывает губу и смотрит на Альфреда, молчаливо взывая о помощи, и Альфред хмурится. — Горький? Кислый? Мясной, насыщенный вкус, который сейчас чаще всего называет умами… — Синий, — выдает Кларк. — Я, э-э. Дело в том… Я хочу… синий. Альфред долго смотрит на него, сужает глаза, а потом протягивает руку мимо Кларка и решительным образом закрывает холодильник. Они остаются в предрассветных сумерках. — Возвращайтесь к себе, мастер Кент, и дайте мне пять минут. — Тебе и правда не стоит беспокоиться, — говорит Кларк, не вполне веря собственным слова. Он говорит, что думает, но боже, синий звучит круто, и если то, о чем догадался Альфред, сработает, Кларк не сможет отказаться. — Пять минут, мастер Кент, — говорит Альфред и исчезает. Спустя пять минут Кларк поднимает глаза и видит Альфреда на пороге, но он не то чтобы ожидал… — Свет? — Широкий спектр, — негромко говорит Альфред. — Вы сами можете настроить фильтры. Позволите, мастер Кент? Он двигается к столу, наклоняется, чтобы включить лампу в незаметную розетку, возится с ней, а потом… Потом все становится синим. Кларк тянется к лампе, как мотылек, он не может сдержаться, поворачивает лицо к яркому свету, медленно и долго вздыхает. — Длина волны 470 нанометров, — говорит Альфред. — Вы можете прибавить или убавить… — Нет, — блаженно говорит Кларк. — Нет, это идеально. — Как скажете, мастер Кент, — произносит Альфред — и устанавливает еще шесть штук, сгибает каждую так, чтобы она светила прямо на Кларка. Просто отлично. После этого Кларк наконец-то начинает чувствовать себя комфортно. Ему по-прежнему слегка стыдно, ведь он ворвался в пространство Брюса и занял его; Брюс много времени проводит в офисе Уэйн Энтерпрайзес днем и — конечно — ему приходится быть Бэтменом ночью. Кларк тут постоянно. У него появился живот, еще небольшой, но Кларк уже понимает, что все к лучшему. Его даже успокаивает сложившаяся ситуация, ему не приходится срываться с места каждый раз, когда случается природная катастрофа или взрыв, ограбление банка, когда звонят с угрозой взрыва. Кларку нравится, что он столько времени может проводить наедине с самим собой. Он может лежать весь день на залитой солнцем пристани и слушать отдаленные звуки того, как Альфред что-то делает в Пещере под ним. Он может просто — быть. Еще через пару месяцев он такое, наверное, возненавидит, начнет раздражаться из-за вынужденного бездействия, орать на Брюса, но пока… Пока все просто здорово. Пока он проводит время с самим собой. Альфред присутствует, но никогда не навязчив. И Кларк до идиотизма счастлив видеть Брюса во время завтрака, за ужином — потому что Брюс явно старается присутствовать и там, и там. Все это совершенно определенно странно, но неплохо (…по-домашнему, но он не додумывает эту мысль, он знает, что нельзя додумывать эту мысль…) иметь возможность здороваться, когда Брюс возвращается домой, сидеть с ним в одной комнате по вечерам и просто читать. Слушать, как он дышит, слушать, как он резко выдыхает, когда доходит до абзаца, с которым не согласен. Видеть его по утрам, смотреть, как его взгляд фокусируется, когда он пьет первую чашку черного, как ночь, кофе. Жить… Жить с ним. Так что, если суммировать происходящее, наверное, хорошо, что у Кларка есть возможность отвлечься, когда к ним с визитом является Лига. * — Мы хотели дать тебе шанс устроиться, — по-доброму говорит Диана и сжимает руку Кларка. — И увидеть, переубиваем мы с Брюсом друг друга или нет, — высказывает догадку Кларк, пожимая ее руку в ответ. Артур согласно поднимает плечи: — Ну мы так решили, что не будем в радиусе поражения. — Божечки, какой крутой дом, — говорит Барри, мерцая к одной стене, а потом сквозь ближайшую дверь, на конец пристани, снова внутрь. — Ваще! Ты уже вмазался в стекло? — Уверен, что это не стекло, да и мне оно видно, — говорит Кларк, осторожно опуская тот момент, что может отличить материал от воздуха, только когда идет с открытыми глазами и сфокусированным взглядом. Поэтому-то он и решил, что это не стекло: как-то раз он врезался в него, зевая, и оно не разбилось. Стекло обычно крошится, когда Кларк с ним случайно сталкивается. — Крутяк! — Барри замирает на мгновение, оглядывается и добавляет: — Короче, наверное, они слишком вежливые или ждут подходящий момент. Но мы же команда, правильно? У нас всех разные способности, и я просто могу спросить: у тебя все в порядке? Ты не против, если Виктор сделает несколько сканов твоего инопланетного антихриста? И наверное, Кларк и правда привык ко всему этому, потому что он просто смеется в ответ. — Конечно, конечно. Брюс тоже за всем следит, — добавляет он почти вынужденно, чувствуя вдруг необходимость чуть ли не защищаться. — Пока что все вроде бы идет своим чередом для человеческой беременности, насколько он может понять. — То есть щупалец у него не будет? — говорит Барри с видом разочарованного щенка. — Блин, а я-то настроился на щупальца! Представьте, межзвездная милашка-осьминог, ну как в «Людях в черном»… — Никаких щупалец, — говорит Виктор, уже сканируя Кларка с ног до головы лучом из механического глаза; смотрит на Кларка, кивает и говорит: — Все в порядке. Кларк уже и так в этом уверен, но всегда неплохо иметь второе мнение. Они задерживаются, просто чтобы провести с ним время — и да, они действительно давно не виделись, медленно понимает Кларк. Конечно, хорошо не волноваться о делах Супермена, пока что приходится иметь дело с беременностью, но Кларк правда скучал по ним, по тому, как они общались во время миссий или после разбора полетов. По тем моментам, когда он был Зале и знал, что все неподалеку. Артур, конечно, отправляется прямиком в озеро; Диана и Виктор быстро начинают обсуждать с Альфредом то, как броня Виктора поддерживает саму себя в хорошем состоянии, можно ли адаптировать эту технику (или технологию) для брони Дианы или Артура. В итоге получается, что вместе с Кларком на краю пристани сидит Барри. Со вспышкой белого света он расстегивает кеды и с восторгом опускает ноги в воду. Потом поворачивается к Кларку и спрашивает: — Так ты правда норм? Кларк решает, что Барри заслуживает честного ответа. Он не заговаривает сразу, дает себе возможность подумать, рассеянно проводит рукой по воде. — Ага, — наконец говорит он. — Я думаю, что да. — Ага? — Какое-то время я точно был не норм, — признается он, поднимая взгляд. Лицо Барри ужасно серьезное, особенно для Барри, но все равно открытое, внимательное — с ним всегда так просто говорить. — Сначала я был просто в ужасе. Именно этого я боялся в детстве, что окажусь другим, и люди это заметят, что я не смогу больше скрываться. — Но ты не думал об этом, ведь да? — говорит Барри по-доброму. — Не совсем. — Кларк мотает головой и смеется, хотя все это не слишком-то забавно. — Для начала я понятия не имел, что происходит. Все началось сразу после того парня с бластером, помнишь? Эти его лучи — когда он попал несколько раз подряд в одно место, он прожег дыру в моей форме. И я больше ни о чем не думал. Ну, понимаешь, проще посмотреть сквозь себя, чем найти ростовое зеркало. — Я просто хочу заметить, что ты первый человек, сказавший эти слова в этом порядке, — говорит Барри. — Ну типа на этой планете. — Он делает движение рукой: — Продолжай. Именно это, прямодушное принятие самых невероятных, идиотских вещей, позволяет Кларку открыть рот и сказать: — Я даже не знал, на что смотрю. Р… ребенок был едва… В общем, странно выглядели мои органы, они были не на своих местах. Я подумал, что материнский куб ошибся, когда восстанавливал меня, но потом пригляделся. А потом я не знал, как сказать кому-то, потому что я… я не был счастлив. Я был удивлен, напуган, я не знал, что делать, но я не был счастлив, но думал, что должен быть. Такое было ощущение, что я подойду к любому человеку и буду выглядеть вот так, словно у меня пес только что умер, скажу про ребенка, и человек обязательно спросит: «Разве ты не рад?». И я не пойму, что отвечать. Все это было странно. Барри моргает. — Ну, да. Ты же типа целого человека внутри себя создаешь. Офигеть как странно. Хотя, — добавляет он задумчиво, — вот если бы это был осьминожик, оказалось бы не странно, а просто суперкруто. Жаль, жаль. — Спасибо за ценные мысли, Барри, — взвешенно отвечает Кларк, и Барри бесстыже ухмыляется ему, вытягивает руку, сжимает плечо. — Да нет, перестань, я понимаю. Я твой друг, я поддерживаю тебя. Все в порядке, нет ничего страшного в том, что ты перепугался. Хорошо? Это… это совершенно закономерная реакция на то, что ты случайно размножился. Даже люди, у которых есть матка, удивляются! И я вообще понятия не имею, как тебе это удалось, но здорово, что ты рассказал Брюсу. Он бы с катушек съехал, если бы ты хранил происходящее в тайне, но боже. Я бы, наверное, просто… — Барри делает паузу, и его глаза расширяются, он растопыривает пальцы, — в обморок грохнулся, на месте, просто как защитный рефлекс… — Я подумывал об этом, — спокойно говорит Кларк, просто чтобы Барри ухмыльнулся. В этот момент из озера появляется Артур, хватает Барри за свешенные ноги и бесцеремонно утаскивает его в воду. тогда. Все должно прекратиться. Брюс категоризировал происходящее как потенциально уместное, даже нормальное. Оно не должно было обязательно закончиться катастрофой. Но подобная оценка была произведена до того, как (до того, как Кларк …боже, да почему это имеет значение? Почему это имеет значение… поцеловал его вот так; неуверенно, осторожно, как будто не был уверен в том, можно ли. А потом, когда Брюс замер …ох, да блядь, как будто есть смысл прятаться сейчас… когда Брюс не остановил его, потянулся к нему, поцеловал в ответ, все стало диким, неприличным, безрассудно глубоким. Они стонали в рот друг другу, оставляли горячие мокрые линии поцелуев на шеях друг друга, на подбородках, на плечах; они будто не могли остановиться, как будто их так долго лишали этого; как будто они желали, оголодали, как будто они могли умереть, не получив это) (до того, как Кларк ушел) (улыбнулся, извинился, мне пора, извини, увидимся завтра, и Брюс просто лежал и слушал это все, не меняя выражения на лице, и чувствовал себя… чувствовал…) обстоятельства изменились. А когда обстоятельства меняются, важно произвести переоценку, изменить тактику и варианты действий. Брюс выучил этот урок давным-давно. Если он не примет в расчет новую информацию, изменения в происходящем, он совершит ошибку. Но такого не будет. Все должно прекратиться. Он больше не контролирует ситуацию. Настало время самоустраниться, перегруппироваться, усилить свою позицию. Но… Но не прямо сейчас. * Ему, в конце концов, нужно решить, как все провернуть. Что сказать, как выглядеть, как вести себя. Кроме того, если он резко все оборвет, Кларк может связать одно с другим. Поэтому ему следует… ему следует подождать. Пусть пройдет некоторое время. Пусть их молчаливое соглашение найдет точку опоры. Это не то чтобы хорошая идея. Она даже может показаться жестокой, если бы он только думал, что Кларк (…хочет…) (…чувствует…) так воспримет разрыв. Но нет никакой причины подозревать, что Кларк придает их сексуальным приключением какую бы то ни было эмоциональную окраску. Он ни словом не упомянул поцелуи, не сделал ничего, чтобы изменить условия их встреч. Он мог оставаться после — и не стал этого делать; если уж на то пошло, его инициатива в поцелуях только доказывает, что он способен на близость, но не хочет ее. А Брюс заварил всю эту кашу. Он сделал это не раздумывая, на голом импульсе; получается, что он стал более разумным, что он берет на себя ответственность за разрыв. Он сделает это осторожно, целеустремленно, аккуратно. Таким образом, конечно, ему нужно установить новый статус-кво. Если Кларк зайдет в Пещеру или остановится после разбора в Холле и бросит на Брюса краткий горящий взгляд, Брюс будет обязан его поцеловать. Брюс будет обязан задержать его и как следует исследовать его рот, гладить большим пальцем его губы, пока они не покраснеют, пока Кларк не издаст этот свой особенный звук и не повернется, чтобы укусить Брюса за костяшку. Брюс будет обязан вести себя так, будто он хочет Кларка, будто он отчаянно его желает. Сложности такое не представит. Ведь это действительно так. * Последний раз не особенный. В этом весь смысл. Он ничем не отличается от предыдущих трех или четырех. Когда Кларк будет вспоминать (…если Кларк будет вспоминать…) он не увидит ничего особенного. Видеть будет нечего. Если бы он знал… Но он не знает. Знает Брюс. И это знание не должно ничего изменить. Брюс в последний раз притянет Кларка к себе за воротник неприлично дешевой рубашки, последний раз засунет руку за пояс штанов Кларка и попробует на вкус его стон — возможно, субъективное восприятие Брюса изменилось. Возможно, он уделяет больше внимания, чем обычно, тому, что ощущает его язык вот тут, на шее под самой челюстью Кларка, тому, как чувствуется укус на его длинной шее. Возможно, он идет на определенные жертвы, чтобы… запомнить. Чтобы каталогизировать все, познать каждую деталь этого опыта и спрятать ее в папку. Будет больно, но так и было задумано с самого начала. И Брюс понимает, что хочет помнить. Лучше уж иметь контроль над размахом этой боли, даже если это означает, что болеть будет сильнее. Потому что он не устоит и попытается это сделать. Он не устоит и будет возвращаться к воспоминаниям раз за разом: Супермен, мягкий, податливый, раскрывающийся для него так сладко и медленно. Кларк, вся эта сила, все это упрямство, вся эта неописуемая красота — распростертый под ним, тяжело дышащий, с дрожащими бедрами. Идеальная кожа под кончиками пальцев Брюса, текстура и узор волос на его груди; то, как он зажмуривается и беспомощно дрожит, когда Брюс вставляет большой палец — к еще трем внутри. И если он вот-вот заставит себя прекратить — то задумывается над происходящим он точно не в первый раз. Они и раньше трахались два или три раза за ночь, и Брюс восстанавливается не с такой же скоростью, как Супермен. К третьему разу Брюс обычно движется размеренно, лениво, отчетливо, вставляет Кларку медленно, тягуче, распределяет время, и у него встает еще раз, постепенно, а Кларк дрожит, выдыхает и двигается вместе с ним медленными толчками этих прекрасных бедер. (В первый раз Брюс колебался. Ему никогда не нравилось, что Кларк его превосходит, неважно в чем, и он не хотел привлекать внимание к собственному рефрактерному периоду, к тому, как его тело искренне, но невыносимо медленно отзывается после первого оргазма. Но Кларк оказался просто в восторге. Ему нравилось происходящее, то, что пришлось быть терпеливым, ждать, что Брюс начнет его трахать именно, когда сможет, а не раньше; то, что второй оргазм потребовал куда больше стимуляции, то, что у Брюса встал, и он снова смог его ебать — и продолжать это делать, в ленивом постоянном ритме, снова, снова и снова, пока Кларк не начал неровно бездыханно стонать на каждом точке, а Брюс все еще, все еще продолжал… Во второй раз Брюса не то чтобы пришлось убеждать.) Все это, с какой стороны ни посмотри, свидетельство того, что он принял правильное решение. Он так отчаянно хочет держаться за происходящее, так жадно настаивает на том, чтобы у него это было — но меры, чтобы исправить ошибку, уже приняты. Все происходит в последний раз, и он это знает. И если Брюс из собственной слабости хочет продлить это, прикоснуться пальцами к каждому сантиметру тела Кларка с особенным рвением, зацеловать Кларка так сильно, что он практически забывает, что они вообще делают, — не имеет значения. Все происходит в последний раз, все бессмысленно, и Кларк — конечно же — ничего не заметит. теперь. Брюсу нужно некоторое количество навыков, чтобы с успехом функционировать в данной ситуации. Но он никогда бы не подумал о распознавании паттернов. Это даже иронично. И совершенно точно: Брюс уже понял, что чувствует некую неизбежность. Возможно, это вполне естественное следствие того, что он всегда попадал в ловушку притяжения Кларка; он ходит кругами. Так оно всегда и бывает. Кларк существует, и Брюс не может игнорировать этот факт. Он одержим, поглощен, безнадежно очарован — его суждение дает сбой — он совершает ошибку. Каждый раз он находится способ доказать себе, что контролирует ситуацию. Он отслеживает перемещения Лютора, он добывает камень, он знает, что делает. Они с Кларком трахаются, но больше нет ничего, это не повлияет на его поведение. Кларку стоит жить в доме у озера по вполне объективным причинам, и, чтобы он чувствовал себя хорошо, Брюсу нужно проводить с ним время, поддерживать, веселить его. Каждый раз он думает, что делает этот оттенок обсессии переносимым. Как будто тому есть какие-то доказательства; как будто что-то в его отношениях с Кларком на данный момент показывает, что он способен вынести Супермена. Физически — ох, если бы все было так просто. Он пережил сражение, несмотря на то, что Кларк проломил им много стен. Но дело не в этом. Дело в куда меньшем. Кларк никогда не задумывает чего-то плохого. Имя; поцелуй. Или, на этот раз, толчок. * В целом Брюс знает, что это случится. Кларк проходит все основные моменты беременности с легкостью человека в прекрасной физической форме. В двадцать недель его живот ощутимо, но не слишком сильно поменялся, а почти три недели назад он сказал Брюсу, что чувствует, как ребенок двигается. — Ну, внутри, — быстро добавил он. — Я не чувствую ничего снаружи. Но это точно ребенок. В десять недель они отправились на корабль. Тот осыпал Кларка невыносимым количеством сканирований и сравнил их до мельчайших деталей со всеми криптонскими мерками, доступными в базе данных. (Им повезло, что корабль такой старый. Да, в нем была комната генезиса, но он был одним из первых с подобной модификацией; и в нем оказалась куча информации о репродукции криптонцев, хотя Кларк отличился и тут.) Брюс вернулся в Пещеру и нашел, что его ждет подробно переведенная копия — на одном из публичных серверов с наименьшим уровнем безопасности. Практически на блюдечке с голубой каемочкой. После первого приступа страха (…ужаса: кто-то узнал; кто-то знал про Кларка, знал, где он, знал, что Брюс… …знал и собирался… …ТЫ В ДУРАКАХ ХА ХА ХА…) он понял, что сенсорные системы корабля способны дотянуться куда дальше, чем просто за полмира; что корабль знает, где Кларк, и что вся безопасность, все шифрование, все протоколы Брюса для него как открытый ящик стола. Если говорить о деле, корабль явно заботится о благополучии Кларка. И теперь они достигли двадцати недель. Пожалуй, настало время отправиться на проверку. Именно это занимает голову Брюса, когда он идет наверх вечером и находит Кларка в гостиной. Надо сказать об этом, спросить, когда они пойдут. А потом он видит, как Кларк сидит: выпрямился, книга в спешке перевернута на столике рядом, смотрит в никуда. Распростертая рука лежит на округлившемся животе. Брюс собирается уйти, позволить Кларку насладиться моментом. Он здесь не нужен, его здесь не хотят. Да только в картинке есть что-то ошеломляющее (и как бы он хотел, чтобы это был ужас, то удивление, когда ты не можешь оторвать взгляда от автомобильной аварии. Чтобы его отвращало изменившееся тело Кларка, чтобы сама идея Кларка и малыша, ребенка, была в лучшем случае нейтральной, в худшем — ужасающей. Все было бы проще, да? Ну конечно, он бы не хотел…) он замирает — и его отлично видно — на секунду дольше, чем следует. А Кларк всегда использует возможность. — Брюс, слушай. — Кларк встает и улыбается. У него странное выражение лица: робкое, тревожное, немного застенчивое. Совсем не похоже на Супермена: тот вежлив, обезоруживающ, готов фотографироваться. И на Кларка Кента тоже: тот улыбается широко, лучится. Тут что-то новенькое, и Брюс его видит все чаще, и совсем не понимает, что оно значит. — Ты работал внизу? — Ага, — на автомате отвечает Брюс. Кларк все еще… все еще улыбается. И протягивает к нему ладонь. — Дай руку на секунду. — А? — Руку, — терпеливо повторяет Кларк. И тут же выполняет свою просьбу, мягко берет Брюса за запястье. Они вдруг стоят близко, Кларк совсем рядом. Наполовину в объятьях Брюса, хотя секунду назад их разделяла комната. Брюс смотрит, как его свободная рука осторожно ложится Кларку на поясницу, хотя он и говорит сам себе не… просто не… Просто не. Просто не делать. Просто… — Ну давай, — говорит Кларк, — уже вот-вот. — Кларк, — произносит Брюс. Но Кларк уже прижал его руку к животу, и заношенного хлопкового поло явно не достаточно, и Брюс может чувствовать, сквозь него, знакомый абрис кожи, и… Брюс не вздрагивает, когда все случается. Ощущение краткое, но его трудно с чем-то перепутать, он чувствует его краем ладони. — Вот, — говорит Кларк, и он, вероятно, понял, что Брюс не так держит руку, тут же ее поправляет. — Вот ребенок, Брюс. Вот тут. Ты чувствуешь? Брюс чувствует. — Странно, правда? Толчки стали куда сильнее, и я решил, что в этот раз ты тоже его ощутишь. Брюс сглатывает. Он должен… должен что-то сказать. Ответить. Каждая секунда молчания предает его. Потому что, конечно, Кларк ничего такого не имеет в виду. Он просто… просто держит Брюса в курсе, просто это — еще один важный момент, и он сообщает Брюсу о новом способе тестирования… Да нет, глупости. Это не в духе Кларка, он так широко улыбается. Он делится ощущением, новым опытом с Брюсом. И все это удобно, но вряд ли его первичная мотивация. Он позволяет… приглашает Брюса стать частью происходящего, пускай только на это мгновение: уникальное, невозможное. И Брюс должен улыбнуться в ответ и поблагодарить его, сделать шаг назад, отстраниться. Но он… не может. С неясным ужасом Брюс понимает, что стоит на том же самом месте. Дело в том, что часть него, отвечающая за рассудок, на данный момент заглушена остальным — потрясающим, очаровывающим, бесконтрольным чувством. (…после всего, всего, что он натворил, что он пытался натворить — его самая большая ошибка ни с того ни с сего помогла создать что-то новое, что-то настоящее, что-то живое. Он — вдруг — часть столь неожиданного чуда, пускай по случайности, пускай он почти не участвует; это пугает, это восхищает — он не смел даже надеяться на подобное, а оно тут, бесцеремонно на него свалилось. И он даже почти может позволить себе не уходить в сторону, только вот прикасаться к чуду нельзя… …потому что все, к чему он прикасается… …все; Кларк был неуязвим, черт его раздери, и все равно…) Кларк видит все, наверняка видит, и вот почему он так широко распахнул глаза, вот почему они округлились, вот почему на его лице лишь ошарашенное удивление. — Брюс? Брюс забирает руку, поворачивается и уходит. Кларк снова зовет его, просит подождать — но то ли по привычке, то ли из всепобеждающей вежливости, то ли из того и другого, не использует скорость, чтобы перерезать ему путь. Брюсу просто нужно продолжать идти. * Брюс придумал решение довольно давно. Он просто не смог привести его в действие. Один из пентхаусов как перевалочный пункт, пока он не закончит все приготовления. Потом… Гонконг находится на подходящем расстоянии. (Не то чтобы Кларк не найдет его там за несколько минут. Но… Зачем ему это? Зачем даже пытаться? Дистанция нужна Брюсу и его проблеме, а не Кларку.) Альфред, конечно, останется. Он способен на многое, но в отсутствие Брюса Кларк без сомнений решит, что разбираться со всем придется ему, а именно этого Брюс хочет избежать. Поэтому Брюс покидает дом у озера и идет в Зал Справедливости. Виктор и Барри совершенно точно находятся там. Звуки смеха Барри, его трескотня, перемешанная ругательствами, ироничные и тихие ответы Виктора слышны от входа. Складывается впечатление, что они смотрят фильм. Возможно, на фоне посмеивается не кто иной, как Артур. Такое не следует прерывать, особенно не с новостями Брюса. Но ему везет, Диана тоже здесь, она в комнате с оборудованием — вместе со своим мечом. И конечно, она слышит, как он подходит. Когда он заглядывает внутрь, она уже подняла взгляд и улыбается. А потом видит его лицо, и улыбка исчезает. — Брюс, — говорит она спокойно, чуть хмурит брови, сжимает рукоять. — Что случилось. — Ничего такого, — отвечает он осторожно, легко, прицельно смотрит на ее руку. Но она только изучает его внимательнее, а потом откладывает меч на стол рядом, не отводит от него глаз. — Брюс… — Я на некоторое время уеду из города. Недавно об этом узнал. — Какое преуменьшение. — Если бы ты смогла приглядывать за Кларком, я был бы очень признателен. Брюс осторожен: он говорит ровно, уверенно, без спешки. Но спустя мгновение Диана все равно сужает глаза: — Как бы далеко ты ни был, ему хватит пары минут — даже меньше, — чтобы попасть к тебе. Почему мне нужно… — Потому что он так не поступит, — срывается Брюс, и раздражение на мгновение переливается через край. Он пытается все сделать правильно, пытается сделать верный выбор после ряда ошибок, которые даже он ясно видит; просто… Просто это и так уже очень сложно, черт побери. Брюс заставляет себя сделать медленный вдох. — Он так не поступит, — повторяет он чуть тише. — А я не могу. Диана… пожалуйста. — Я не позволю ничему плохому случиться с Кларком или его нерожденным ребенком, если в моих силах такое предотвратить, — говорит Диана, — но тебе не нужно было спрашивать, чтобы это узнать. Вы поссорились? Брюс вздыхает и отводит взгляд, поднимает руку, трет лоб. Он не должен так выдавать себя, но видит бог, он устал. — Можно и так сказать. Сложилась определенная ситуация, я не слишком хорошо с ней справился. Он некоторое время будет злиться на меня. — И он… станет злиться меньше, если ты вдруг уедешь с континента, — негромко говорит Диана, и в ее тоне слышится, что она ожидает противоположного ответа. — Он разозлится еще сильнее, — говорит Брюс. Но это не так уж и плохо. Если Кларк решит никуда не лететь, рассердившись, раздражившись, а не помчится за Брюсом с вопросом, это победа. Диана долго смотрит на него и делает шаг навстречу. — Он разозлится еще сильнее, — мягко повторяет она. — А ты уже не выглядишь счастливым. Ты уверен, что это правильное решение? — Оно единственное, — с трудом говорит Брюс. — Не то чтобы я ждал, что ты поймешь. — Он смеется, резко, неуверенно. — Ты росла на острове Амазонок, ты совсем об этом не знаешь. Это — отцовство. Да только Брюс не может такое сказать. Не может произнести само слово; да и не следует этого делать. Она же все равно не знает. Во всяком случае, наверняка. Никто из них не знает, все они осторожничают, и, насколько ему известно, никто не спрашивал Кларка, у кого хватило духу сделать ему ребенка. Брюс поймал достаточное количество сомневающихся взглядов и думает, что Виктор уже сделал логичное предположение, что у Барри есть близкие к истине теории, что Артур обо всем знает наверняка — и совершенно не впечатлен вкусом Кларка. Но чем дольше Брюс будет поддерживать легенду, тем меньше все это будет значить. Вот только Диана смотрит на него так, будто совершенно не заинтересована в легендах; будто она думает, что они не имеют значения. Он почти ждет, что она толкнет его в стойку снова, ведь он выразился так грубо, но Диана этого не делает. Она слегка поворачивает голову, смотрит спокойно и добро, а потом говорит: — Я многое знаю про людей. Про то, как защищать их, оберегать их — любить. Брюс отводит взгляд. Это не помогает. Диана берет его за руку, осторожно опускает ладонь на плечо. — Брюс, — говорит она. — Я считаю тебя другом. Надеюсь, ты это знаешь. Я хочу, чтобы ты был счастлив, я хочу, чтобы ты смотрел на свои выборы без сожалений. Я не думаю, что это правильное решение. Брюс закрывает глаза. — Если бы ты смогла регулярно проверять Кларка, — повторяет он, и слова едва выходят из его рта, он охрип, — я был бы благодарен. Диана мгновение молчит. — Так и сделаю, — наконец отвечает она со вздохом; сжимает его руку, его плечо. * В итоге ему приходится вернуться в дом. (На самом деле нет. Он может просто уехать; Брюсу Уэйну такое позволено. Ему не нужно даже собираться. Он может уехать на частный аэродром, сесть на самолет прямо сейчас, купить все, чего нет в квартире в Гонконге, сразу по приземлении…) Просто нужно взять пару вещей, убедиться в том, что все сделано. Он не думает, что его прервут. Он решил, что Кларк уже достаточно зол на него, потому что он так резко ушел, и будет держаться подальше весь вечер, а то и на следующее утро. Времени предостаточно. Брюс слышит шаги, поднимает голову, отрывается от наполовину собранного чемодана и видит Кларка. Это сюрприз. — Брюс, вот ты где, — говорит Кларк, а потом видит чемодан и замирает, резко бледнеет. Он уже все понял, но лучше действовать наверняка. — Я уезжаю, — говорит Брюс. тогда. Кларк моргает. — Что? — Я думаю, нам нужно прекратить, — беззлобно повторяет Брюс. Кларк пялится на него и не может понять, что говорить в ответ. Он просто… просто не ожидал такого. У них все было хорошо. Даже лучше. Не то что они совсем перестали ссориться, но до грани не доходит, ведь Кларк знает, что они закончат спор, бормоча оскорбления в поцелуи, раздевая друг друга. Но это не спор. Брюс спокоен, расслаблен. Когда он сказал, что ему нужно поговорить с Кларком, что все займет одну минуту, Кларк… Ну. Если честно, он ожидал, что Брюс припрет его к стене, ухмыльнется и начнет трогать его за член через штаны. А вместо этого Брюс посмотрел на него, и эти ошеломительные губы изогнулись в горькой улыбке, и сказал… — Но… почему? — Кларк прерывается, на мгновение зажмуривается, трет лоб и добавляет: — То есть… если ты больше не хочешь, то, понятное дело… Он уже стал яростно проигрывать произошедшее в голове: Брюс заскучал? Ему стало неинтересно? Кларк… заставлял его, игнорируя намеки… — Все упростится, — говорит Брюс, и его глаза лениво и страстно пробегают по линии груди Кларка — намеренно, понимает Кларк. Взгляд Брюса снова на лице Кларка, он понимает, что Кларк заметил, и сухо улыбается. — К сожалению, я бы очень хотел продолжать заниматься с тобой сногсшибательным сексом три-четыре раза в неделю. В этом и заключается проблема. Кларк надеется, что все его непонимание отражается на лице, потому что вряд ли он найдет подходящие слова. — Когда речь заходит о тебе, — развивает мысль Брюс, — я не могу думать ни о чем больше. — Он выдыхает коротко и резко через нос, отводит взгляд и слегка качает головой. — Мы должны быть в одной команде, Кларк. Коллегами… друзьями. Когда я попросил тебя поговорить, о чем ты подумал? Кларк сглатывает, чувствует, что краснеет шея, лицо. — Ну… Брюс смотрит на него — и на мгновение его глаза расширены, они темные, внимательные. — Вот именно, — говорит он. — И я тоже об этом подумал. Но сногсшибательный секс не замена нормальным рабочим отношениям. И если я упускаю каждую такую возможность и вместо этого тащу тебя, чтобы выебать у стены… Кларк зажмуривается и слегка рычит. Он уже завелся, убежал мыслями далеко, когда Брюс попросил поговорить; прямота Брюса стала ведром воды за шиворот, и все-таки подобная картинка способна вскипятить даже ведро. — Если ты будешь так говорить, мы далеко не уедем, — выдает он. И к огромному удивлению, Брюс смеется — сухо, слегка задушенно. — Я знаю, — тихо признает он. — Боже, я знаю. Я… Я хотел бы, чтобы мы нашли еще какое-то решение, правда. Но если приходится выбирать, Лига идет на первом месте. Мы — как ее часть, как команда — важнее. В этот момент в животе Кларка вдруг появляется нечто холодное и большое. Он оказался прав, это не спор. В споре у Кларка была бы возможность выиграть. Если Брюс спорит, с ним можно не согласиться. Но Лига и правда идет на первом месте. Так надо. И если Брюс говорит серьезно, если он думает, что секс с Кларком мешает ему работать с Кларком эффективно… Кларку нравилось ссориться, пока они не начали трахаться. Но… раньше Брюс и правда отводил его в сторонку посла разбора полетов, чтобы договориться. Так у них все и случилось. Тогда они стали перетягивать веревку, искать точку равновесия, нехотя учились принимать в расчет тревоги друг друга. И этот медленный, длительный процесс и правда несколько прервался, думает Кларк, сглатывает. По меньшей мере он точно не слишком много внимания ему уделяет — потому что вместо этого представляет, как член Брюса входит внутрь него по сантиметру. Он встречается взглядом с Брюсом и снова сглатывает. (Если Брюс считает, что одна только ебля занимает слишком много их времени, отвлекает внимание от общей картинки, от их отношений, и это важно… Он явно не оценит, что Кларк лишь хочет заниматься с ним сексом чаще, что Кларк лишь хочет растянуть удовольствие. Это сыграет Брюсу на руку, ведь Кларк не может ни о чем думать, он видит сны про это, он уверен, что готов провести каждую свободную секунду на Брюсе…) — Ага, — говорит он. — Хорошо. Тогда… тогда мы больше не будем. Выражение лица Брюса не меняется. Он выглядит спокойным, внимательным, решившимся. А почему бы и нет? Он же на такой результат рассчитывал. Тот не стал для него неожиданностью, у него было время подумать. И он… наверняка он не… он совершенно точно не начал чувствовать… — Увидимся на следующем разборе, да? — слышит Кларк собственный голос. Слегка дрожит, но в целом нормально. Брюс не сможет ни к чему придраться. — Разумеется, — тихо отвечает Брюс, а потом… Потом что-то меняется, где-то внутри поднимается волна. Он вдруг наклоняется близко и замирает, а Кларк не может отказаться от возможности, он прикасается виском к виску Брюса и вдыхает его запах. И Брюс вдруг безотчетно поворачивается к нему — в него — и прикасается губами к губам Кларка. Целует его, мягко, медленно, невыносимо осторожно и с невероятной нежностью прикасается пальцами к подбородку Кларка. Все это по ощущениям тянется вечность. Кларк как будто не может понять, что происходит. А потом Брюс отстраняется, не глядя на него, идет вперед, коротко касаясь плечом плеча Кларка, а Кларк стоит и смотрит на стену, слушает, как шаги Брюса затихают вдали. Он говорит себе, что нет никакой причины тому, что его глаза так сильно жжет. * После этого он летит. Не направляется никуда; просто движется, уносит ноги, туда, где его никто не увидит. Передумав, он постепенно взбирается все выше. Горизонт становится бледным, блестит, чаша неба над ним — еще синее, и вот появляются первые россыпи звезд, а он даже зрения не напрягает. В тот же момент до него доходит, что рев ветра резко утих. В космосе так тихо. Он все равно слышит себя — не дыхание, конечно, но стук сердца, шум крови; эти звуки разносятся по его телу даже без воздуха. Но все остальное смолкло. Тут тихо. Он зависает и слушает всю эту пустоту — и пытается хоть немного не думать. сейчас. — Ты уезжаешь, — без выражения повторяет Кларк. — Да, — отвечает Брюс. Кларк чувствует, что у него кривится рот, но он совершенно не в настроении держать себя в руках. — Ага, погоди, дай-ка угадаю, срочные дела? Гнев жжет, полыхает где-то у него в животе, и возможно, он немного напрягся. Ребенок снова толкается, резко, и это только ухудшает дело. Потому что… Потому что он зол не только на Брюса. Он зол еще и на себя. Кларк так старался вести себя осторожно, не делать далеко идущих выводов, не возлагать слишком многое на щедрость Брюса, на его гостеприимство. И все, казалось, сработало. Брюс расслабился. По крайней мере, настолько, насколько он может это делать в присутствии Кларка. Но Кларк нарушил границу, заставил Брюса почувствовать толчок. Наверное, так. Кларк не хочет, чтобы Брюс думал, что он им манипулирует, требует что-то от него, только потому, что они… он… потому что ребенок Брюса. Они трахались. Они прекратили это делать. Брюс ничем не обязан Кларку, ничего такого, и Кларк об этом знает. Он не хотел, чтобы казалось иначе. Хорошо, что он сказал все сразу, хорошо, что он сначала увидел чемодан, понял, что это значит. Если бы он все же произнес то, что собирался… боже. Брюс сразу бы его осадил. И правильно бы сделал, потому что оливковую ветвь мира Кларк придумал хуже некуда. (И это не вина Брюса… …что Кларк продолжает делать это, попадает в ту же самую ловушку; постоянно хочет от Брюса большего, а такого несправедливо просить; постоянно проговаривается о своей отчаянной, беспомощной нужде. Брюс уже бросил его однажды за такое; пора бы выучить чертов урок, Кларк…) Брюс не произносит и слова, просто твердо на него смотрит. — Это твой дом, — говорит Кларк так спокойно, как только может. — Если ты хочешь, чтобы я ушел, тебе нужно просто попросить. Брюс поворачивается к чемодану, заправляет выбившийся рукав рубашки с филигранной точностью. — Тебе не нужно никуда уходить. Я предложил тебе жить здесь… — И ты можешь отозвать свое приглашение! Боже, Брюс, просто скажи это. Неужели ты думаешь, что я начал бы спорить? Брюс бросает взгляд через плечо и со значением поднимает бровь. — Я кричу на тебя сейчас потому, что ты не попросил меня уехать, — срывается Кларк, — а не наоборот. Я знаю, сколько ты всего сделал для меня! Позволил остаться, подстроился под меня, создал прикрытие для… для обеих частей меня. Я знаю, что я такого не заслужил. Если я сделал что-то, что заставило тебя подумать, что тебе нужно уехать, а не просто дать мне знать, я не… — Мне и в самом деле нужно уехать, — очень ровно говорит Брюс. — Но это не твоя забота, Кларк. Она моя. Я слишком долго откладывал поездку в гонконгский офис. Альфред останется здесь, и Диана будет на связи. Разумно. Ответственно. Логично. Брюс лжет так, что Кларк почти бы поверил, если бы не видел выражения лица Брюса, когда ребенок толкнулся прямо ему в руку. Не то чтобы Кларк его понял. Там было столько всего, оно пришло и ушло так быстро; у Кларка есть суперскорость, и он его запечатлел, у него есть прекрасная память Супермена, и он пересмотрел его, но до сих пор не уверен, что уловил его. Но он его видел. Он его видел и знает, что оно имеет значение. Да дело в том, что Брюс не выглядит так, что оно имело значение. Брюс вообще никак не выглядит; Кларк стоит на расстоянии вытянутой руки и чувствует, что между ними разверзлась пропасть, и он не понимает, как ее пересечь. Именно в этот момент ребенок толкается снова, чуть помягче, и Кларк, не задумываясь, кладет руку на живот, видит, что Брюс засек движение — и вдруг словно оказался еще дальше. Внезапно Кларк больше не может этого выносить. — Прекрасно, — говорит он, пускай это и последнее слово, что приходит на ум в данной ситуации; он разворачивается и оставляет Брюса, пускай, блядь, собирается дальше. * Кларк идет, берет книгу и выбирается на мостки; садится, не читает — смотрит на безукоризненно ровную поверхность озера и дышит медленно, до тех пор, пока не уходит нужда что-нибудь разломать. Звук шагов за спиной почти что снова приводит к срыву, напряжение подскакивает по позвоночнику. Он оборачивается — но это просто Альфред, у него в руках кружка, пара сэндвичей на тарелке. Выглядит он понимающим. Кларк вздыхает и трет рукой по лицу. — Привет, Альфред. — Сэр, — выговаривает Артур, ставит тарелку и кружки и осторожно опускается на мостки. — Я думаю, ты что-то слышал, да? — Ваш голос слегка разносится по дому, мастер Кент, — отвечает Альфред. — Особенно, когда вы его повышаете. Кларк вздрагивает: — Прости… — Нет никакой нужды в извинениях, уверяю вас. Я иногда думаю, что мастеру Уэйну не повредит побольше крика. Особенно, если кричу не я. — Он сказал тебе, что делает? — Кратко упомянул, — отвечает Альфред. — На деталях не заострялся, но я так понимаю, что общая картинка в моем распоряжении. И, — добавляет он, пока Кларк открывает рот. — Я так же понимаю, что вполне уловил суть вашего раздражения. Съешьте сэндвич, мастер Кент. Кларк смотрит вниз, собирается отказаться — и в этот момент ребенок очень уместно пинает его в печень. — Хорошо, хорошо, победа за тобой, — бормочет Кларк совершенно удивительному изгибу собственного живота — и берет сэндвич. Альфред берет второй, и они сидят тихо, едят. Альфред подталкивает кружку к Кларку со вполне ясным намерением, и тот делает глоток; это, разумеется, чай, но сладкий, с молоком — именно такой нравится Кларку, Альфред уже выучил. — Я отдаю себе отчет в том, что понимание мотивов мастера Уэйна может быть сложным, неблагодарным занятием в лучшем случае, — говорит Альфред, когда они съели уже половину. — Но, если вы простите меня, мастер Кент, я подозреваю, что в этой мозаике есть часть, на которую вы не обратили внимания. — Вы предприняли все, чтобы уверить мастера Уэйна в том, что вы не считаете его обязанным вам, что он не обязан обеспечивать ваши нужды, и это заставляет меня заключить, что у вас есть какая-то причина думать, что в противном случае он бы так подумал. Я понимаю, что с моей стороны бестактным будет спросить, но… он ведь второй отец ребенка, не так ли? — Ой, — удивленно говорит Кларк. — Да, ага. Он тебе не сказал? — Боже, нет, — отвечает Альфред со смешком. — Если бы он даже и считал, что может об этом заговорить, я столько времени настаиваю на внуках, что он в курсе, что я никогда от него не отстану. Кларк улыбается, но тут же чувствует что-то не то: — Может об этом заговорить? Я не просил его не рассказывать тебе, или… — Нет, нет, конечно нет. Но ваши усилия, направленные на то, чтобы освободить мастера Уэйна от ответственности, я думаю, привели к тому, что он почувствовал, что потерял какое бы то ни было право на отцовство. Я полагаю, что он считает это очень мудрым решением с вашей стороны и поэтому не будет ни капельки возражать. Кларк хмурится. — Я не хотел, чтобы он чувствовал себя так, будто что-то мне должен, — медленно говорит он. — Все это было случайностью. Он не хотел продолжать… эм, то, что мы делали. У меня не было права настаивать на том, чтобы он поменял свое решение или просто… просто подпустил меня к себе из-за… — Мастер Кент, — тихо перебивает Альфред, — он считает, что вы поступаете очень мудро не потому, что ему противна сама мысль считаться отцом против свой воли, а потому, что он уже был отцом раньше. Кусок сэндвича встает у Кларка в глотке; он быстро хватает чай и делает глоток, и блядь, блядь. Блядь. — Господи, — говорит он вслух, со стуком опуская кружку на мостки и бросая остатки сэндвича на тарелку. — Господи… Альфред, извини, я… мне нужно… — Ну конечно, мастер Кент, — мягко отвечает Альфред, и Кларк полубежит-полулетит огромными прыжками, обратно в дом. * Господи. Какой же он идиот, какой же эгоист — он не подумал об этом, ему даже в голове не пришло. Да как можно такое упустить. Он слишком зациклился на собственных страхах и проблемах, все думал о том, что ему трудно — трудно приспосабливаться и жить здесь с Брюсом и чертовым ребенком Брюса, растущим у него внутри… А Брюс, конечно, и слова не сказал. Негативное пространство, за стеклом. Он ни разу не произнес имени Джейсона при Кларке — именно Альфред ответил на первый неуверенный вопрос Кларка о пустом костюме в Пещере. Именно Альфред указал ему на новостные статьи. Это было несколько месяцев назад, и Кларк никогда не знал Брюса, у которого не было этой потери. Неизбежно, ужасно — но такой Брюс не больше, чем абстракция для Кларка. Или, по меньшей мере, так было раньше. Теперь он не спит ночами, лежит один в темноте с рукой на животе, и позвоночник покалывает от несформировавшейся тревоги. Когда он впервые почувствовал, что ребенок движется, его залила волна облегчения — и, парадоксально, страх подскочил на следующий уровень: а вдруг он перестанет? Чем больше времени проходит, тем реальнее становится для него ребенок, и господи, он заставил Брюса сидеть и слушать, как он испугался мысли о том, что он может его потерять… господи. Ведь когда Брюс был отцом в прошлый раз, именно так все и закончилось. В тот день, когда Кларк подошел к нему на крыше Зала, сказал ему — повезло еще, что Брюс не сбежал в Гонконг с криками сразу. И каждый раз, каждый раз с тех пор, когда Кларк старался быть осторожным, дать понять, что Кларк не требует ничего от Брюса, как же это для него звучало? Спасибо, конечно, но я прекрасно знаю, что случается с детьми, у которых ты в родителях, пожалуй, я пас… Кларк кричать хочет от иронии ситуации. Он пытался напоминать себе о фактах, только о них: что Брюс к нему добр; что это ничего не значит, даже если кажется, что да, что он в его доме, в его пространстве; что Брюс не подписывался на его уродские проблемы репродукции после воскрешения, Брюс просто хотел трахать его, а потом и это перестал. Но теперь наконец он понимает слегка получше, что все это могло значить для Брюса. И если Брюс все равно захочет уехать, получить необходимую дистанцию, все нормально. Но по самой меньшей мере Кларк должен извиниться перед ним. Кларк должен объяснить, даже если… Даже если придется сказать то, о чем он планировал промолчать. тогда. Все в порядке. Разговор прошел хорошо. Кларк был разумен в удовлетворительной степени, услышав осторожно сформулированные опасения Брюса. Брюс ожидал, что ему придется столкнуться с длительным отрицанием — потенциально; не вполне вероятно, конечно, потому что Кларк не тот человек, что затаивает обиду (…конечно, он хватал Брюса за глотку, бросал его в машину; но он только вернулся из мертвых, он думал, что Виктор напал на него намеренно. Как все это должно было выглядеть? Брюс играется с ним, оживляет, чтобы еще раз убить; экспериментирует, даже принуждает его быть идеальным солдатом со сверхспособностями. Конечно, он злился. А потом он все равно прилетел, чтобы помочь им со Степпенвулфом. Он прилетел, улыбнулся Брюсу, неуверенно, но по-настоящему, и судьба Брюса в этот момент, наверное, была предрешена…) но это возможно, а Брюс хочет быть готовым к любому повороту. Все в порядке. Кларк немного грустит; не встречается взглядом с Брюсом, если этого можно избежать, говорит с командой в целом, а не индивидуально с Брюсом. Ничего такого, никакой проблемы. Время от времени случаются промахи. Брюс… вероятно, слишком часто смотрит на Кларка. Когда Брюс в первый раз выпадает из Фокса, а Кларк его ловит, происходит все посреди роя дронов, и они уже стреляют красными лучами повсюду; в тот момент у Брюса едва ли есть время почувствовать давление рук Кларка, грудь Кларка на своей груди; он уже рассматривает местность, чтобы понять, где лучше всего приземлиться им с Кларком. И если он выбирает вспомнить произошедшее, приукрасить детали… он ведь уже знает, каково это, прижиматься к Кларку. На данный момент какой вред несет в себе этот каприз? Со временем они достигнут равновесия. Должны. Именно поэтому Брюс поступил именно так: если бы они продолжили, он бы навсегда потерял его. (Неудовлетворенное желание знакомо, постоянно. Стабильно. Желание никогда не уменьшится, его выполнение невозможно. По-своему это определенный баланс. И слабость, отчаяние и поражение не должны его разрушить.) Иногда Кларк выглядит усталым, загнанным. Иногда Брюс хочет спросить его, все снова упирается в чувства, может (…слушай на меня. Смотри на меня, Кларк…) ли он что-то сделать, чтобы помочь. Он молчит. * Самый большой промах случается из-за совершенно дурацкой вещи: пары сломанных ребер, и только-то. Разумные побеги, которым помогала Плющ: один из них очень крепко обвил Бэтмена, закрутился вокруг него, словно удав, и сжал. Броня хороша против убийственной силы только до определенного этапа. Он даже не знает, что Кларк рядом. Он думал, что Кларк улетел из Зала несколько часов назад. Брюс сидит в комнате с мониторами вот уже некоторое время в одной и той же позиции, заканчивает доклад. Когда он встает, боль на мгновение ослепляет. Он гримасничает и тянется рукой к боку… …кладет ее в итоге на пальцы Кларка, которые уже там. — Тебе повезло, что меня не так-то легко испугать, — нейтрально произносит Брюс и смотрит через плечо. Кларк не глядит в ответ; он — а, ну конечно, он сканирует Брюса своим зрением, вот почему у него такое забавное расфокусированное выражение лица. — А тебе и правда стоит двигаться? Вот то ребро посредине выглядит так себе. — Бывало и хуже. И эта фраза, наконец, заставляет Кларка посмотреть Брюсу в лицо. — Ты знаешь, это как-то меня не сильно воодушевляет, — тихо говорит Кларк, и уголок его рта самую малость задирается, он выглядит мягко и даже по-доброму. Не то чтобы это имело значение для Брюса. — Из нас двоих, — замечает Брюс, — именно тебя как-то раз хоронили. С технической точки зрения, я почти чист. Если он и думал о том, что тема смерти заставит Кларка перестать улыбаться, он ошибся. — Ну и ну, умри разок — разок, — подчеркивает Кларк, — и все вокруг будут об этом постоянно вспоминать. Его рука, неясно понимает Брюс, все еще лежит у него на талии; рука Брюса все еще… все еще на ней, их пальцы вместе, почти переплетаются. Никто не двигается. Взгляд Кларка стал внимательным, ищущим, он беспокойно прыгает туда-сюда. — Брюс, — говорит Кларк очень тихо, а потом с трудом сглатывает, кусает себя за губу, а Брюс очень тщательно не двигается к нему ни на один нанометр. Равновесие. Стабильность. Баланс. — Брюс, я… я скучаю по тебе, — выдает Кларк. Он заливается розовой краской, его лицо горит до ушей, но он не сдается, не отодвигается. Брюс может ответить на это десятком фраз, начиная с самой очевидной: «Кларк, я же никуда не делся», продолжить мысль: «Мы говорили об этом, Кларк; ты сам согласился, что это к лучшему». Но Кларк так близко, все еще прикасается к нему, и широкая теплая ладонь — как целительный бальзам для чертовых ребер. Слова застревают в горле, Брюс молчит. А потом, как будто вдалеке, включаются их коммуникаторы: — Так, слушайте, кто-нибудь еще не спит? Я бегал за пиццей и… э-э, короче, тут парень с каким-то бластером? Я не знаю, я такого в жизни не видел, и я не уверен, что способен оценить… Брюс достает коммуникатор из кармана свободной рукой: — Хорошо, Барри. Принято. — Мы в пути, — добавляет Кларк. — Круто! Отлично, спасибо. И э-э, пардон. Как будто, думает Брюс, у него есть малейшее представление о том, что он потенциально прервал; как будто он видит из своей пиццерии, как отстранился Кларк. — Наверное… наверное, нам пора, — говорит Кларк, отводя взгляд, и Брюс кивает, и совсем не думает о том, как холодно его боку без руки Кларка. сейчас. Брюс готов. Или почти готов. Как будто что-то ему действительно нужно, как будто есть причина, и он не закрывает чертов чемодан, он не уходит. Ему не следовало возвращаться. Он должен был понять, откуда это стремление: из неподконтрольного бессознательного, бессловесного, жадного, слишком глупого, чтобы понять, что все его безмозглые мечты о хорошем исходе бессмысленны. (…будто бы что полезное вышло, если бы его отговорили ехать, если бы он проигнорировал свои вполне разумные страхи, отложил их в сторону, успокоил их; как будто бы все это перестало бы угрожать тому, что он пытается достичь, если бы Кларк — да боже, возьми себя в руки — отказался его отпускать…) На этот раз никаких шагов, только знакомый порыв ветра. Брюс готовится и оборачивается, а Кларк… Кларк опустился на пол в паре метров от него, на нем нет обуви; оставшееся расстояние он преодолевает быстрым шагом. Кларк вытягивает руку, твердо берет широкой теплой ладонью Брюса за затылок и прикасается лбом к его лбу. Это шок, быть в его объятьях после столь долгого перерыва, и Брюс почти не понимает, что он говорит. — …прости, Брюс, мне так жаль. Я даже не знаю, о чем думал, я… да я не думал. Я должен был понять, что тебе будет сложно… — Мне будет сложно, — ровно и автоматически повторяет Брюс. — Но это ты беременный. Кларк на мгновение отстраняется, мотает головой, успокаивает Брюса почти как ребенка. — Замолчи, замолчи. — Он берет Брюса за запястье, уверенно кладет руку Брюса на свой живот; ребенок будто ждет такой возможности и снова толкается, отчетливо, сильно. — Он в порядке. Понимаешь? Ребенок в порядке. Брюс, дело не… дело не в том, что я думал, что ты не можешь быть отцом, что ребенку лучше без тебя — или что ты там еще себе наговорил. Брюс едва успевает проконтролировать себя и не вздрагивает, подавляет рефлекс до едва ощутимой дрожи и закрывает глаза, с трудом сглатывает. Сейчас нужно что-то сказать. Кларк должен понять, что это все не проблема, что Брюс в порядке. Просто Брюсу нужно придумать слова, только-то. (Кларк гладит большим пальцем его щеку, и это не особенно помогает.) — Я тебе не говорил, — произносит Кларк, — но должен был. Я… даже в самом начале, когда я паниковал, я понял, что ребенок твой… И я был рад. Голос Кларка неровный, он трясется. Последнее слово получается хриплым, и Брюс не сразу понимает его значение. Он слегка вздрагивает, и Кларк осторожно отстраняется. Он выглядит странно, он бледный, но его челюсть сжата, а его рот вытянулся в упрямую ровную линию. — Я был рад, — повторяет он более уверенно. — Потому что иногда я чувствовал, что потерял тебя, или… что тебя у меня никогда не было, как будто мне все приснилось. Но ребенок оказался от тебя, и я напугался до смерти, но я был… я был рад. — Я знаю, что у тебя были свои резоны. И ты не был неправ, — спешит добавить Кларк, — это все… ты хотел, чтобы мы поняли, как быть коллегами, и это важно. Но я был влюблен в тебя. Я люблю тебя. Он произносит фразу тихо, резко, без колебаний; голая, неприкрытая правда — без условий и требований. (Тон поддается анализу куда проще, чем содержание. Содержание — невозможно расслышать. Невозможно вынести. Совершенно невозможно понять…) — Поэтому я осторожничал. Я знал, что захочу раздуть из этого что-то большее, если не буду себя контролировать. А я не хотел быть для тебя обузой или долгом, Брюс. Я не хотел быть еще одной твоей ответственностью. Я хотел… я хотел быть тем, что ты хочешь. — Но я с самого начала знал, что ты все сделаешь ради этого ребенка. Я сказал тебе, что рад, что мне не приходится переживать это в одиночку, и это потому, что я знал, что могу довериться тебе, что ты сделаешь все так, как будет лучше. Даже, — Кларк говорит чуть насмешливо, — если соберешься лететь в Гонконг, а не просто выгонишь меня из дома, как нормальный человек. Он прерывается и смотрит на Брюса, и глаза у него ясные, синие, безоблачные. Тишина вдруг становится громкой. — Ты, э-э, — Кларк колеблется, отводит взгляд и откашливается, берет Брюса покрепче за руку, лежащую на его животе. — Ты скажешь что-нибудь? Или, ну, мы можем просто стоять. Так тоже нормально. Брюс обдумывает варианты. Они у него есть. Всегда есть и всегда были. Он выбрал убить Кларка, вернуть его из мертвых; потянуться к нему, в тот самый первый раз; поцеловать его в ответ. Перестать с ним видеться, сбежать от него. Забавно, но каждый раз ему не казалось, что у него есть выбор. И сейчас ему так тоже не кажется, потому что он вдруг не может смотреть в эти глаза и лгать. — Костюм за стеклом, — медленно, прерываясь, говорит он; он никогда об этом не рассказывает, не упоминает, но — он не может лгать. — Ты знаешь, что на нем написано. Кларк сглатывает раз, второй, выглядит больным и грустным. — Ты в дураках, — шепчет он. Брюс прикрывает глаза. — Так и есть, вот в чем дело. Так и есть, и иногда я думаю, что так оно всегда и было. — Брюс… — С ним, — заставляет себя произнести Брюс. — С Джейсоном. С другими вещами, с другими ошибками, что я совершил. С тобой. Именно в момент твоей смерти я осознал, что ты должен жить; я так старался убить тебя, а потом тебя не стало, и я мог думать только о том, чтобы вернуть тебя обратно. С тем, что я мог трахаться с тобой, но не… — Брюс, — снова мягко говорит Кларк. — …но не сказать тебе… — Брюс проглатывает окончание, беспомощно трясет головой и еще сильнее прижимается рукой к коже Кларка. Тепло его тела, ощутимое движение его ребер, он дышит — он жив. Само знание, прямое, его невозможно отрицать, успокаивает. — А потом ты пришел ко мне и сказал мне, что я снова отец, так, будто это ничего не значит. Что я потерял всякую возможность… — Брюс. — Рука Кларка смещается вперед, с затылка Брюса на его челюсть, подбородок, нежно, но твердо поднимает его лицо так, что он не может не встретиться взглядом с Кларком. — Ты ничего не потерял. Брюс целует его. И это тоже не кажется выбором: в данный момент невозможно сделать что-то еще. Он должен прижаться губами ко рту Кларка, должен проглотить удивленный звук из глотки Кларка, должен жадно провести большим пальцем по идеальной линии скулы Кларка. — Подожди, — говорит Кларк ему в губы, отстраняется, а потом целует один уголок его рта, другой, будто не может сдержаться. — Подожди секунду, Брюс, я думал, ты не… — Я боялся. Он говорит тихо, хрипло, задушенно, но все-таки говорит, и само ощущение, что он произносит это, глядя в милое и открытое лицо Кларка, напоминает Брюсу о глубоко засевших ядовитых шипах, о том, что их вытаскивают из старой, старой раны. — Я боялся. Я не хочу использовать это как оправдание, только как объяснение. Прости, я… я не должен был заставлять тебя думать, что я… Брюс не знает, что сказать дальше, как описать это. Столько уровней для этой истины, столько смыслов: боялся Кларка, боялся ребенка, боялся всех возможностей для неизбежного провала; с чего начать? Как можно надеяться, что Кларк — Кларк — поймет? Да только такое впечатление, что ему не нужно ничего говорить. Кларк смотрит на него задумчиво, ищет что-то, самую малость хмурится; а потом вдруг его лицо разглаживается. Он осторожно пробегает пальцами по волосам Брюса, ведет большим пальцем по его шее, а потом наклоняется и тихо говорит: — Я тоже. — Кларк, — хрипло говорит Брюс. — Я тоже боялся, Брюс, — я все еще боюсь… — Кларк легко целует Брюса в щеку, оставляет еще три поцелуя по линии его челюсти, прикасается губами к самому краешку нижней губы. — Я должен был что-то сказать. Я мог остановить тебя в любой момент, я мог спросить. Я трахался с тобой — и тоже ничего тебе не сказал. Прости. Я тоже боялся. Но я думаю, — добавляет он так тихо, что это почти дыхание на губах Брюса, — что нам все-таки стоит попробовать. — Он снова целует Брюса, уже по-настоящему, быстро и твердо, сжимает пальцы на руке Брюса. — И, э-э, кажется, можно сказать и сейчас. Когда я заходил раньше, я хотел попросить тебя. — Да, — мгновенно отвечает Брюс. Кларк улыбается ему, тепло, солнечно. — Не соглашайся, пока не услышишь, — говорит он с деланной печалью и мотает головой. — Думаю, настал момент поехать к маме. Я хочу сказать ей лично, и она наверняка захочет наорать на меня, потому что я до сих пор ей лично этого не сказал. И я… ты поедешь со мной? Брюс медленно и долго вдыхает; думает обо всех выводах, что наверняка сделает миссис Кент, обо всех вопросах, что она наверняка задаст… о том, что он будет стоять рядом с Кларком, держать его за руку и отвечать на них. — Да, — говорит он, — поеду. — Правда? Я знаю, что это довольно непросто, — мягко говорит Кларк. — Ты не обязан. Брюс долго на него смотрит. Впитывает в себя происходящее, о котором он даже подумать не мог, этот незаслуженный подарок: Кларк здесь, он близко, к нему можно прикоснуться, он улыбается Брюсу; лю… любит Брюса, и из всех невероятных вещей эта точно самая невозможная. — Я знаю, — наконец говорит он, пробегая большим пальцем по изгибу щеки Кларка, по ямочке на ней. — Я знаю, что я не обязан. Я просто хочу. — Глаза Кларка становятся больше, ярче. — Я хочу, — повторяет Брюс и целует его, медленно, долго. Он может, он хочет — и наконец, вероятно, не обязательно утаивать это от Кларка.