солнце в лобовое стекло

      Арсений, честно, не понимает: Антон красивый невозможно, не смотреть на него категорически не получается, но ходит Шастун, закутанный во все на свете известные фасоны одежды оверсайз: худи, свитера, свитшоты, штаны эти его с миллионом карманов-замочков-складок ткани. Складывается ощущение, что Антон то ли защищается, то ли прячется от всего мира, что, в сущности, означает одно и то же, но причины Арс понять не в состоянии, хоть и очень хочет.       Он просто смотрит: обращает внимание на каждую морщинку, когда Антон смеётся, захлёбываясь воздухом, на родинку на кончике носа, когда Шаст его морщит недовольно или счастливо, на длинные пальцы, которые по ночам так крепко цепляют его шею или бока, оставляя следы. Смотрит и не может увидеть ничего, кроме того, что Шастун сам готов ему показать.       Это странно: они вместе уже года три точно, и это их «вместе» безоговорочное, без перерывов, пауз и непонятно-липкого «Давай будем заниматься сексом иногда, но я всё же в отношениях с другим человеком, потому что так надо». Они долго шли к тому, что у них есть сейчас, говорили, ссорились, срывались и били посуду — Арс, в основном, конечно, но тут уж как смог, как говорится, — и очень ценят это состояние близости, понимания и любви «просто потому что». Потому что рядом с тобой человек, который любит тебя так же сильно и искренне, потому что обо всём можно поговорить — или хотя бы попытаться, — потому что ты точно знаешь, что с тобой всегда будут честны — Антон врать не умеет совсем, Арс не умеет врать Антону, да и выворачиваться из неприятных разговоров с ним тоже давно уже разучился, нужда прятать в себе неприятное и больное пропала, ведь — ну, ему помогут с этим разобраться, даже если он может сделать это и сам. Вдвоём это в итоге оказалось проще и приятнее.       Поэтому Арс и удивляется, что Антон не пытается поделиться с ним своими страхами, сомнениями или неуверенностью — Попов не понимает, что не так и как помочь, — ведь это Шастун в какой-то момент стал говорить про «здоровые отношения» и «разговоры словами через рот», а сейчас что, получается, он же сам эти разговоры заводить и не хочет? Подмывает убедить себя, что отношения заходят в тупик, что Шастун ему больше не доверяет, не видит смысла решать возникшие трудности и просто замыкается — и даже в одежду прячется неосознанно. Даром, что Арсений — взрослый мужчина; эта мысль поселяется в голове и уходить оттуда не очень хочет, и он разговаривает сам с собой, раз уж Шастун с ним говорить не пытается: убеждает себя, что всё в порядке, что у Антона накопилась усталость, что они взрослые люди и со всем разберутся, когда Антон будет к этому, наконец, готов. Это помогает до определенного момента, но когда Антон начинает отгораживаться от него даже дома, закутываясь во все возможные пледы-одеяла и устраивая себе крепости из подушек, Арс не выдерживает.       — Антон, что случилось? — они в общей съёмной, про которую знают только ИмпроКрю и пара самых близких друзей не из тусовки, у них наконец-то совместный выходной, про который в твиттере потом напишут что-то типа «молчание в радиоэфире», и Шастун залипает в телефон, практически не высовываясь из своих капустных слоёв; Арсению грустно и очень страшно, но признаваться в этом нельзя: тут не ему одному, судя по всему, нелегко.       — А? — Шастун убирает телефон, и Арс отмечает про себя — не блокирует и не прячет экран, значит, дело не в другом человеке, и тут же ругает себя за эту мысль: ну уж это-то они уже пережили, у Антона достаточно мозгов не повторять подобное хотя бы в одних отношениях.       — Мне кажется, что у тебя что-то случилось, и ты не хочешь со мной этим делиться, — Арсению страшно, и он замирает внутри, будто он не разговаривать с любимым человеком планирует, а минимум — прыгает с высоты, и не факт, что этот парашют раскроется.       — Да ничего вроде не случилось, всё хорошо, — Антон улыбается, как обычно, во весь рот, смешно морщится и собирает морщины вокруг глаз в солнечные лучи, но неосознанно укутывается в одеяло сильнее, запахиваясь и прячась.       Арсению горько, но разговор он продолжать не пытается: знает, что сейчас это бесполезно. Подходит к Антону, сравнивая его в своей голове с нахохлившимся воробьём, гладит по голове, целует в макушку и обнимает за плечи, чувствуя, что Шаст утыкается носом ему в живот и шумно дышит, а потом — выдыхает тёплый воздух и заставляет Попова смеяться от щекотки и неожиданности. Внутренняя истерика немного утихает: Антон, наверное, просто и сам не понимает, что не так, но — они обязательно разберутся.       Антон прячется всё сильнее с каждым днём, и Арс пытается оправдать это подступающей зимой: Антон не любит холод и накидывает капюшон на голову всё чаще, скорее всего, чтобы не мёрзли уши, а толстовку на свитшот натягивает, потому что — худой же, совсем не греет под кожей ничего (Арс надеется, что хотя бы любовь, но на ней зиму не пережить). В своих ста одёжках Шастун теперь выглядит совсем уж огромным: и так высокий, теперь ещё и шире Арсения визуально раза в два, и Попов чувствует себя совсем маленьким рядом с ним — это умиляет и его самого, и всех вокруг (фанатов, конечно, в первую очередь).       Проблема только в том, что Антон и дома ходит, замотанный в сто тряпок, которые долго и муторно снимаются каждую ночь: он зачем-то завёл себе плюшевую пижаму (и где нашёл только, на свои-то 197 сантиметров человека), капюшон которой надевает, сидя на диване и заворачиваясь в одеяло, оставляя Арсу место рядом с собой. Арсений замечает, что Антону всё сложнее не замыкаться окончательно, вести себя так, будто ничего не случилось, и он снова заговаривает первым.       — Шастуууун, — Арс тянет ударную гласную, зная, что Антон всегда на это ведётся, — почти рефлекс, — нам надо поговорить, да? — он спрашивает, а не настаивает, потому что знает, как Антону тяжело в собственных слабостях признаваться: они это проходили, но, видимо, путь под их ногами ещё стелется.       — Я не знаю как, — Шастун прячет голову глубже в капюшон, подтягивает ноги к себе ближе и выглядит теперь совершенным ребенком, а ведь ему тридцать уже, но — просто цифры же, да?       — Ну, как обычно — словами, — Арсений усмехается по-доброму, потому что Антон в своё время точно так же учил его говорить. На «Не знаю, с чего начинать» отвечал «С начала», и это очень бесило первое время, а потом оказалось, что — да, с начала и надо говорить, с того самого момента, где тебе больно.       Антон утирает рукавом толстовки нос, сильнее кутается в одежду, пытаясь не то спрятаться сам, не то — скрыть от Арса что-то неприятное. Он похож — всё ещё — на воробья и на котёнка одновременно, и у Арсения где-то в душе всё скукоживается — так сильно хочется обнять, спрятать от всего мира, никому не отдавать и не показывать. Только вот — так нельзя, и даже не в работе дело: взрослые люди решают проблемы, а не бегут от них на край земли, в шмотки оверсайз или в объятия любимого человека. Даже если очень хочется.       — Арс, вот скажи мне, — Антон вдыхает глубоко, делая паузу, — почему такой красивый ты выбрал меня? — он обводит пространство вокруг себя самого рукой, повышая голос на вопросительной интонации, и Попов сначала не понимает даже смысла спрашиваемого — всё внутри дёргается к Антону, чтобы от этой боли, сквозящей в голосе, уберечь. И только потом до Арсения доходит.       — Шаст, ты ёбу дал? — в ответ получается только смеяться и останавливать руку, ползущую к собственному виску, чтобы в него вкрутиться указательным пальцем. — Ты же шутишь сейчас, правда?       Антон после «шутишь» потухает, и собственный каламбур про «ёбу дал, да не мне» уже кажется Арсу не таким смешным, хотя он и понимает — ну удачно же, прям хорошо получилось, да не вовремя. Хочется всё-таки обнимать так крепко, чтобы рёбра трещали, причём у обоих, но Шастун уже закрылся, и Арсений это видит лучше, чем мог бы разглядеть кто-то другой: одеяло намоталось на запястья как будто само собой посильнее, капюшон на глаза упал окончательно. Антон прячется, и только сейчас у Попова есть шанс понять почему. Кто бы ещё подсказку дал.       Он подбирается осторожно: сначала просто оставляет Шастуна в покое, уходит на кухню, в душ, даже в магазин тащится — лишь бы не тонуть в неприятном напряжении, которое натягивается тонкой леской над полом, не заметишь — упадёшь и расшибёшься. Антон за эти пару часов тишины вроде как расслабляется, опускает плечи, разваливается на диване, хотя сидел до этого как оловянный солдатик — Арс с ними и в детстве не играл, и сейчас бы не хотел.       — Ты как? — Арсений стоит в дверном проёме, опасаясь в комнату проходить — Антон сильный, он справляется со своими эмоциями и страхами всегда, но сейчас что-то сломалось такое важное, что задеть глубже можно одним словом, жестом, взглядом, а они здесь не для этого вообще-то. — Поговорим, Тох?       — Ага, сначала, — Шастун смеётся, но выходит нервно и неискренне, и он так в присутствии Арсения не делает уже лет пять. — Не знаю, Арс, правда, я загнался по хуйне, и не хочется тебя в это болото с собой тащить, вылезу сам.       — Да я вижу, как ты сам, — Попов садится к Антону на колени, прижимая всем весом к дивану, тянется через плечо за пультом, вырубает на телевизоре звук — бесит жужжание, — Шаст, я же люблю тебя, ну.       Ему хотелось бы, конечно, вести себя чуть более по-взрослому, потому что сейчас Антону это нужно, но получается звучать обиженно и непонятливо: мол, ты что, не доверяешь мне? Не хочешь рассказывать, что случилось, потому что я плохо тебя люблю? Что происходит, Антон?       — Да я… знаю, Арс, — Шастун выдыхает, притягивает Арсения к себе и утыкается носом в ярёмную впадину — у Арса колени разъезжаются, и спасибо растяжке и спортивному образу жизни, что он может просидеть так довольно долго, — кажется, этот навык наконец-то пригодился не только для видео — хоум-порно с Антоном в ту же копилочку. — Я знаю, что ты меня любишь, только — не понимаю, почему.       У Попова заходится сердце: в смысле — почему? Это странный вопрос, нелепый, он никогда в голову не приходил Арсению и Антона посещать был не должен, только вот — постучался, дверь с ноги из чулана подсознания открыл и сидит там, жить Шастуну спокойно не даёт.       Арсу хочется плакать и закутывать Антона в одеяло поплотнее, но не чтобы спрятать, а для демонстрации своих чувств. Только, кажется, сейчас правильнее будет его наоборот из всех этих тряпок вытащить — показать, какой он прекрасный, внутри и снаружи, без барьеров, стен и попыток прикрыться всем этим от близких людей.       — Иди сюда, — Арс встаёт с коленей, опираясь на плечи Антона, медленно ведёт пальцами по предплечьям, запястьям, переплетает пальцы, тянет на себя. — Ты же мне доверяешь, да?       Антон кивает — осторожно, боязно, и не кажется совсем тем взрослым и уверенным в себе человеком, которым его видят все и знают — даже Арсений, кажется, никогда не видел его вот таким: сущим ребёнком, которому очень не достаёт любви, заботы, поддержки, который почему-то вынужден все проблемы решать сам, хотя — помощь вот она, только руку протяни. Так странно напоминать человеку, который научил приходить и разговаривать, просить поддержки, тянуться и позволять себе быть слабее, чем все привыкли знать, что он тоже имеет на это право, как и весь мир вокруг, но — кажется, у Арса есть план.       Он обнимает Антона, крепко прижимаясь грудью к груди, как будто планирует переплестись рёбрами и никогда больше не расцепляться — будто они хоть на минутку за последние пару лет друг у друга под рёбрами не были. Ведёт губами по единственному доступному участку кожи на шее, тычется носом куда-то за ухом, правой рукой медленно стягивая с Шастуна капюшон пижамы. Антон дышит через нос, почти свистя, и стискивает зубы, пытаясь не застонать, — кажется, интимнее этого с ними ничего уже давно не случалось.       — Ну как я мог не влюбиться в тебя, ты же не оставил мне шанса, — Арсений скидывает с плеч Антона одеяло, бросая его на диван, тянет руки к лицу — чтобы удержать на месте и зафиксировать взгляд глаза в глаза, — ты же заслоняешь собой всё и вся, и дело даже не в твоём росте, Шаст, ты светишь так сильно, что я ничего больше видеть не могу, когда ты рядом. Как будто солнце в лобовое стекло, понимаешь?       Антон запрокидывает голову, мычит что-то, пока Арсений выцеловывает ему шею и ключицы, медленно, по пуговице в минуту, расстëгивая этот плюшевый кошмар с заячьими ушами и хвостом. Он дарил всем кигуруми, потому что когда-то это казалось ему прикольным, но найти на Шастуна раздельную пижаму, ещё и костюм, ещё и плюшевый, на пуговицах, — Арсению очень интересно, какой же сервис Антон так сильно заебал, неужто на АлиЭкспрессе шарился? Это забавное предположение, и Арс его в себе не держит:       — Милый, а почему заяц-то? И где ты его нашел?       — Бегать заебался, но хвост белки волочился бы по полу, и получилась бы лисица, а лис — ты. Пришлось стать зайцем, — Антон улыбается, и Арс чувствует, что он расслабляется потихонечку, поддаётся и подаётся вперёд, жмётся ближе. Шастун стонет едва слышно, когда Арсений стаскивает с него пижамные штаны вместе с бельём, вышагивает из тряпок, упавших к ногам, прижимается всем телом, шепчет на ухо, чуть наклоняясь: — Я так люблю тебя, Арс, так боюсь, что ты найдёшь себе кого-то получше, потому что — я ведь смешной, несуразный, нескладный какой-то. И, ну, ты.       Антон отстраняется немного, отрывает руки Арса от своего тела, хватает его за запястье и тащит в ванную, почти как буксир. Арсений заинтригован — и напуган немного, слишком уж быстро Антона переключило.       Теперь уже Шастун его раздевает: цепляет низ домашней футболки, приподнимая и Арсения из неё практически вытряхивая, развязывает тесёмки на серых домашних трениках, помогает вышагнуть из одежды тоже, разворачивает Попова лицом к зеркалу, сам прижимается обнажённым телом сзади, удерживая за талию кончиками пальцев.       — Арс, ну ты же греческий бог, и я даже не мог надеяться, что ты обратишь на меня внимание, — Антон ведёт подушечками пальцев вверх по рёбрам, и Арсений покрывается мурашками — от удовольствия и от ужаса, что его любимый человек такого низкого о себе мнения. — Посмотри на себя, пожалуйста, и на меня внимательно. Я же — просто. А ты — восхитительно. Понимаешь?       Арс ловит в зеркале взгляд Антона, и там нет грусти — только безграничное, затапливающее всё вокруг болото тоски. Он в этом болоте тонет, только раньше эта зелень была какой-то другой, и ему хочется верить, что настроение во взгляде есть шанс изменить.       — Антон, ты — лучшее, что могло случиться со мной, и ты мне понравился сразу, — Арсений разворачивается, ощущая, как длинные пальцы впиваются ему в бока, чуть приподнимается на носочках, закидывая руки Шастуну за голову, притягивает к себе его лицо и коротко целует: в кончик носа, в скулу, в уголок губ, по линии подбородка. — Я не мог не влюбиться, меня тобой ослепило — и зрение возвращаться не собирается. Да мне и не надо.       Шастун жмурится, расслабляясь в его руках, как будто немного уменьшаясь и позволяя себе сегодня отпустить ситуацию и себя самого: он на глазах превращается в того мальчишку, с которым Арс когда-то познакомился и от которого у него крышу снесло, хрупкого и душой, и телом, ещё почти подростка. Антон повзрослел у него на глазах практически, превратился в мужчину, взрослого, умного, успешного и самодостаточного, но внутри, оказывается, неуверенный парень из — страшно подумать — 2013 года жив и здравствует. И не делится ничем даже с любимым человеком. Надо это как-то исправлять.       Арсений обнимает Антона, прижимая к себе изо всех сил, стараясь передать свою любовь, веру, восхищение через прикосновения. Это сложно: он помнит, как проходил этот путь сам, как Шастун тащил его через тоннель сомнений и неуверенности в себе, оставаясь и маяком, и проводником одновременно, как старался всегда быть рядом — хотя бы дурацким фото, голосовым сообщением, даже огонёчком на сторис. Это была огромная работа с двух сторон, но у Арсения не было шансов остаться в собственной темноте: Антон же солнце и освещает путь. Значит, пора и ему становиться светилом — а солнцем или луной, можно разобраться и потом.       Попов обхватывает любимое лицо ладонями, перехватывая снова взгляд, и целует так, будто он для Антона теперь — кислородная трубка, или Антон для него, и дышать друг без друга они точно не смогут. Это странно, потому что «Шаст, все без всех могут, а ты просто не хочешь страдать» — это то, о чём Арсений сам же Антону и орал в самые неприятные моменты собственного восстановления, но сейчас он понимает чётко: так, как сейчас, без Антона он и правда не сможет. Это была бы другая жизнь, и слава Провидению, что они её не проживают.       Шастун отрывается, отдаляется на пару сантиметров, заглядывая в глаза, упираясь лбом в лоб, касается кончиком носа чужой переносицы, и видно, как потихоньку, по капле, из него утекает тревога. Он всё ещё сомневается, но эта сшибающая с ног уверенность Арса в собственных словах и чувствах уносит куда-то за пределы сознания.       — Арс, я люблю тебя так сильно, ты бы знал, — Антон как будто задыхается этими словами, словно нет кроме них ничего в лёгких, выпусти — и закончишься, но Арсений целует его в ответ, возвращая возможность дышать и жить.       — И я тебя, ты замечательный, у меня без тебя ничего бы не получилось так, как сейчас.       Арсений проговаривает это губы в губы, подталкивая Антона к душевой кабине: он так соскучился по возможности смотреть на Шастуна при свете дня, следить за каплями пота, стекающими по его напряжённому телу, наблюдать, как перекатываются мышцы под кожей, когда Антон перехватывает его, запрыгивающего на руки, за поясницу. Шастун уже давно не хрупкий мальчик, он мощнее и физически, как оказалось, куда выносливее. Но это знание только Арсению доступно, и оно греет душу — потому что это часть только их любви.       — Арс, Арс, стой, ничего же нет, Арс, всё в комнате, ну Арс, — Антон выпутывается из объятий, пытается оторвать целующего его Арсения от себя и оторваться сам, прекрасно понимая, к чему всё идёт. Он прав, Попов прекрасно понимает, что в ванной нет ни смазки, ни презервативов, секс в душе — это всегда скользко, мокро, от воды отфыркиваться и пытаться не захлебнуться, но сейчас почему-то так не хочется идти в кровать, как будто там это наваждение слетит.       — Да-да, стой тут, ладно? — Арсений понимает, что Антону сейчас в этом хрупком состоянии лучше не возвращаться туда, где он снова может закрыться, поэтому вышагивает из душевой кабины, чмокает Шастуна в нос, на секунду повернувшись, и почти бежит к прикроватной тумбочке.       Ему хватает минуты, чтобы найти всё нужное, взять чистое белье и домашние футболки — две, одну для Антона, вместо этой нелепой пижамы, которую Арсений надеется хотя бы сегодня с него не снимать опять полночи.       Он возвращается и залипает на Шастуна, рассматривает любимое тело сквозь прозрачную дверцу. Антон потрясающий, и в этом его везение и победа: он красивый от природы, как и все люди в мире, в целом, но много работает над собой, старается заниматься спортом, ведёт активный (попробуйте с этим поспорить) образ жизни, старается более-менее нормально питаться и высыпаться по возможности. В целом, с их ритмом иначе любое тело ушло бы в отказ, но тот факт, что Шастун так легко встраивает в свой график всё это, чтобы чувствовать себя лучше и не скатываться в проблемы со здоровьем из-за переработок, дорогого стоит. Арсений ценит: он во многом благодаря Антону делает всё это тоже, в частности — старается меньше нервничать и переживать. Получается через раз, но — попытка засчитывается каждый день, когда Антон покачивает головой и вытаскивает из пальцев десятую, кажется, чашку кофе, шепча: «Арс, ты же не уснёшь». Арсений восхищается Антоном, и как тому в голову могло прийти что-то иное — непостижимая, но существующая в их жизни истина.       — Арс, иди сюда, — Антон открывает дверцу и сквозь шум воды негромко его зовёт, — замёрз же, наверное.       Арсений сбрасывает с себя оцепенение, в котором простоял ещё минуты две, засмотревшийся и заворожённый. Антон протягивает руку, придерживает дверцу, чтобы она не захлопнулась на их пальцах, помогает Арсу зайти и укладывает вторую ладонь ему на талию.       — Всё ещё не могу понять, что ты находишь во мне, но, кажется, это и не важно, да? — Антон робко сжимает пальцы, почему-то смотрит снизу вверх — удивительный талант при их разнице в росте, — поднимает сцепленные ладони к лицу Арсения, проводя тыльной стороной своей по его щеке. — Спасибо тебе, Арс, ты веришь в меня сильнее, чем я сам в себя когда-нибудь смогу.       Арсению хочется закричать: этот диалог выкручивает из него все эмоции, выворачивает наружу, потому что — Антон, в тебя верят минимум те люди, которые ежедневно восхищаются тобой в соцсетях, которые пишут тебе и о тебе, рисуют тебя, радуются твоим успехам и смотрят каждый твой проект, потому что там — ты. Это так просто и сложно одновременно, что у Арсения не хватает словарного запаса, чтобы свои чувства выражать, поэтому он просто целует Антона в подбородок, ведёт губами по линии скулы, вставая на носочки, шепчет на ухо:       — Я буду верить в тебя, даже если ты сам перестанешь, — и прижимается всем телом, ощущая, что кожу обжигает возбуждение Антона.       У него самого стоит с момента, как с Шастуна слетел последний «капустный лист» — и иначе быть не могло, он же здоровый половозрелый мужчина, который видит своего соблазнительно-обнаженного любимого человека, и вообще у него на голого Шастуна рефлекс, как у собаки Павлова: слюна капает, ноги раздвигаются, — но торопить происходящее — ломать весь план по уверению Антона в его для Арсения привлекательности. Зато сейчас — самое время приступить к активным действиям.       Душевая кабина большая, во всю ширину ванной комнаты, и Арс решает, что сначала им обоим просто необходимо смыть с себя всю эту неловкость и неуверенность, в прямом смысле, как психологи советуют: горячей водой, мылом и мочалкой. Правда, в роли мочалки он предпочитает видеть собственные ладони на теле Антона, но это особой роли не играет, поэтому Арсений подталкивает Шастуна под струи воды и радуется, что они оба высокие, а квартира типовая: на лица капли почти не попадают, вода льётся сразу на плечи и грудь. Температуру настраивал Антон, поэтому Арсению холодновато — шутки про то, что кто-то любит погорячее, никогда его не оставят, — но возмущаться не хочется: Антон прижимает его к себе наконец, впиваясь короткими ногтями в талию, и говорит куда-то в плечо:       — Так сильно хочу тебя, что крыша едет, — целует коротко кожу на ключицах, чуть кусая, поднимается по шее, оставляет слюнявый след языка, пока Арсений стонет — в голос, как и всегда, это же Антон, с ним не получается сдерживаться, — так странно, что и ты тоже.       Арс проглатывает возмущение, потому что у него от Шастуна всегда туманится мозг, аргументы здраво не формулируются, не получается вести серьёзные разговоры вот сейчас, и он решает, что — пора. Иначе Антон никогда ему не поверит, что может сшибать кого-то — его, Арсения, — с ног одним своим видом.       Попов тянется за гелем для душа, льёт его себе на руку, открывая и закрывая крышку одной рукой, ставит обратно на полку, начиная левой ладонью растирать мыльную пену по груди Антона. Шастун смотрит на него неотрывно, как огромный напуганный кот, но ничего не делает и не говорит, только дышит чаще и в какой-то момент закрывает глаза, чуть запрокидывая голову. Арсений подключает вторую руку, начинает гладить всё, до чего получается дотянуться: он заводит руки за спину, обнимая Антона и прижимаясь к его груди своей, рисует на коже круги, иногда касается только кончиками пальцев, от чего Антон дрожит и покрывается мурашками. Шастун мычит едва слышно, когда правая рука опускается к тазовым косточкам, а левая наконец обхватывает его член.       — Арс, — Антон задыхается одним коротким словом, и у Попова в голове только «Какой же кайф быть с тобой рядом», пока он медленно проводит по члену Шастуна вверх-вниз, почти не сжимая ладонь, — я люблю тебя.       У него всегда это получается так нежно, тепло и тихо, как будто он ни с кем этим знанием, кроме Арсения, делиться не хочет, и сейчас Арс с Антоном в этом солидарен абсолютно: именно этот момент хочется запаковать в коробочку глубоко личных воспоминаний как символ того, что любовь чаще побеждает, чем проигрывает, и никому никогда не показывать — чтобы никто опошлить не смог.       Он снимает шланг душа со стены, смывая с тела Шастуна всё мыло, пока сам Антон пытается хоть как-то его коснуться: тянет руки, которые Арс перехватывает своей левой, целуя костяшки пальцев и возвращая обратно, прижимается бедром, на что Арсений просто делает шаг назад. Ему хочется подразниться, поиграть хоть немного, потому что дальше уже не получится, дальше он не сможет контролировать происходящее совсем, голова отключится, как только руки Антона до него доберутся.       Он поворачивается спиной к Шастуну, чуть прогибаясь и впечатываясь задницей в чужой пах, когда возвращает шланг в кронштейн, и мозг предсказуемо плывёт: Антон перехватывает его поперёк груди одной рукой, прижимая крепче, левую ладонь кладёт на шею, сдавливая и чуть щекоча подушечкой большого пальца чувствительное место прям под мочкой. Вода льётся на торс Арсения, он сам готов разливаться в лужу у ног Антона, и это не метафора совсем, но его держат крепко, горячо выдыхая в загривок после укуса.       Он чувствует короткие, очень нежные поцелуи, которыми покрываются его плечи, чувствует, как рука соскальзывает с горла на грудь и ниже, ниже по животу, как Антон так же легко, как и он сам несколько минут назад, проводит по его члену ладонью пару раз, как хватка правой руки чуть ослабляется, позволяя прогнуться в спине сильнее, прижимаясь к чужому возбуждению задницей.       — Антон, — дышать и думать получается с трудом, поэтому Арсений просит, пока может формулировать хоть что-то связное, — давай хоть что-нибудь сделаем уже, — и всё, что он мог бы сказать дальше, тонет в шуме воды и стоне, потому что Шастун лёгким шлепком опускает ладонь ему на ягодицу, сжимает, одновременно с этим целуя в место перехода шеи в плечо.       Арс сам тянется к смазке, которую положил на полку с гелями-шампунями, когда вернулся из спальни, сам открывает, сам льёт на подставленную Антоном ладонь, но дальше инициативу окончательно и бесповоротно забирает Шастун: как будто хочет что-то Арсению доказать. Зачем — всё ещё непонятно, все аргументы «за» самую большую в его жизни любовь Попов сам в своей голове разложил по полкам чуть ли не при первой их встрече, но если Антону так легче — он не будет спорить, в этом же, кажется, поддержка и выражается? Сейчас Арсу глубоко плевать, на самом деле, на все эти размышления, потому что длинный указательный палец Антона аккуратно входит в него, и философию приходится отложить.       Антон нежный всегда, но сейчас всё, что он делает, оттеняется какой-то ненавязчивой благодарностью и признанием, и даже эта прелюдия кажется слишком уж осторожной: палец двигается внутри плавно, выскальзывая на фалангу и погружаясь опять, и продолжается это уже несколько мучительно долгих, недостаточных совершенно минут. Арсений недовольно мычит, на что Антон только смеётся коротко, снова целует, на этот раз — в висок, а потом шепчет:       — Хочу, чтобы ты ощутил всё, что я сегодня почувствовал от тебя — всю любовь, — и так же тягуче-плавно вставляет второй палец.       Это вообще не похоже ни на один их совместный вечер и секс — тем более: они обычно торопятся или приходят слишком уставшие для долгих прелюдий и нормального секса, да что там — они даже в душе до сегодняшнего дня не трахались, потому что было некогда и незачем. Сегодня — вечер открытий: Антоновой души, Арсеньевой силы характера, которой тоже может хватать на двоих, совместных желаний.       Шастун всё ещё никуда не планирует торопиться, хотя спустя ещё пару минут добавляет и третий палец, растягивая Арсения привычно, но куда мучительнее: рука двигается плавно, вторая ладонь то сжимается на шее, практически перекрывая доступ кислорода в мозг (как будто он там до этого был, конечно), отчего у Арса закатываются глаза и стоны срываются в хрип, то поворачивает лицо Арсения за подбородок, чтобы поцеловать уголок губ, линию скулы, родинки на щеке. Попова простреливает разрядом электричества каждый раз, когда Антон, хорошо изучивший его тело за столько лет, задевает простату, а потом просто давит на неё какое-то время, замирая, и Арс не выдерживает: ни такого убийственного в своём спокойствии Антона, ни темпа, близкого к медитативному.       — Шаст, давай уже, — Арсений снова наклоняется сильнее, чуть расставляя ноги, заводит руку себе за спину, останавливая Антоново запястье, чувствует, как дрожат от нетерпения и он, и Шастун. — Хочу любить тебя полностью.       Антон смеётся снова, светло, как не смеялся несколько дней, сжимает одной рукой Арсову талию, второй помогая себе наконец в него войти, и стонет, вставляя только головку:       — Арс, ты охуенный.       У Арсения в голове шумит, и вода начинает заливать лицо; он из последних сил тянется закрыть кран, выдыхает, когда постепенно Антон оказывается внутри, выпрямляется, прижимаясь спиной к груди, закидывает руки Шастуну за голову, притягивая его к себе ещё ближе, и двигает бёдрами, насаживаясь, кажется, ещё глубже, хотя вроде как и некуда.       — Это ты охуенный, Антон, ты, — и Шастун начинает двигаться, наконец.       Ни у одного, ни у второго уже не хватает терпения на прежний размеренный ритм, и Антон впивается ногтями в талию Арса, прижимая его к себе крепче с каждым толчком, дышит с присвистом, стонет на особенно резких движениях бёдер Арсения. Попов себя не контролирует совсем: его любимый мужчина знает каждую точку, каждый потайной уголок его тела и души, знает, как задеть, чтобы пело громче, и стонать получается уже одним звуком только, ровной высокой нотой, срывающейся иногда на хрипящее «Антон, сильнее».       Шастун не выдерживает первым, и Арс чувствует это за пару секунд до, отстраняясь и неаккуратно падая перед Антоном на колени, берёт его член в руку и доводит до оргазма буквально двумя движениями ладони по стволу, ощущая, как сперма заливает подбородок и грудь, попадает на высунутый язык. Это приятно и горячо, и он даже подумать не мог, что, отказываясь от «Арс, можно я кончу тебе на лицо?», он теряет так много. Пока Шастун оседает на пол душевой кабины, Арсений так же легко и слишком, сука, быстро додрачивает себе сам: от Антона сейчас толку никакого, да и — он уже сделал сильно больше того, что Арс мог от него просить.       Он, кажется, немного отключается и приходит в себя, уже сидя в объятиях Шастуна, опираясь спиной ему на грудь, ощущая — опять — лёгкие поцелуи по плечам и шее. Лицо не стягивает подсыхающая сперма, значит, Антон даже его умыл — и это тоже непривычно и так удивительно приятно.       — Непонятно только, зачем ты принёс презервативы, если мы про них благополучно забыли, — Антон улыбается, и это так приятно слышать и ощущать, даже не имея возможности прямо сейчас увидеть эту открытую улыбку, собирающую лучики морщин вокруг его глаз.       — Ну, я хотя бы старался сделать наш секс безопасным, — Арсений смеётся тоже и забавно морщит нос, в который Шастун его тут же «бупает», и Арс ловит его руку, переплетая пальцы. — Я люблю тебя, милый, и всегда в тебя верю, и…       — И я обещаю больше не замыкаться в себе, Арс, — Антон прерывает его на полуслове, поворачивая к себе вполоборота за плечи, глядя в глаза — серьезно и уверенно, — спасибо, что ты рядом и что не дал мне уйти в себя глубже, чем я успел.       — Потому что если бы ты ушёл в себя, то кто бы ходил в меня, правильно, — они ржут непозволительно громко над дурацким каламбуром, и Антон улыбается снова — так, как Арсению нравится, и Попов ловит солнечные лучи вокруг глаз кончиками пальцев, едва касаясь. — Свети, пожалуйста, без тебя темно слишком, Шаст.       — Да, а со мной — дороги не разобрать, — Антон опять хохочет и утыкается в плечо Арсения носом, — но ты же любишь приключения, да?       «Именно, а ты — лучшее из них», — думает Арс, целуя его в макушку.