От этого легче

      — Саша… Саша!       Конни открывает глаза. Над ним белый потолок, но перед глазами все еще багровым пятном расплывается кровь. Он не помнит, что конкретно было в том сне. Смерть Саши, наверное. Конни ведь звал ее. Хотя, содержание сна едва ли имеет значение. Какая разница, что там было. Все одинаково ужасно.       На часах только семь вечера. Еще даже не стемнело. Конни садится на кровати, злится на себя, что уснул. Вроде, он прилег, чтобы отдохнуть. Часы работы на огороде вымотали. За годы в армии Конни привык к постоянной усталости, но сейчас, начав мирную жизнь, он вдруг стал ее замечать. А еще, возможно, сказывался недосып. Спать больше пяти часов в сутки у него не получалось. Война закончилась, но она возвращалась, стоило закрыть глаза.       Конни вернулся в родную деревню. Нашел маму, сделал то, чего так давно хотел. Они отстроили дом. Они пытались вернуться к нормальной жизни. Жаль только, что у Конни никогда этого не выйдет. Не после того, через что он прошел.       Открывшаяся дверь заставляет вздрогнуть. Конни спешит сделать вид, что все в порядке, что ему только что не снился кошмар. Не хочет расстраивать мать. Ей он говорит, что все в порядке, понимает, что мать догадывается, но не может иначе. Однако в дверном проеме стоит не мать.       Жан. Он переступает через порог и закрывает за собой дверь, спрашивает:       — Что случилось?       — Ничего, фигня, просто кошмар.       — Саша, да? Ты звал ее.       Конни не отвечает, лишь тяжело вздыхает и кивает головой. Все слишком очевидно.       Как только война закончилась, Конни принял решение вернуться на Парадиз, чтобы найти маму. Жан отправился следом за ним. Точнее, он отправился следом за Микасой, думал, что сможет ее поддержать, лелеял в себе надежду на то, что между ними еще может что-то быть. Все надежды оказались тщетными. Это было больно, но предсказуемо. И тогда Жан… Он не знал, почему поехал в деревню Конни, не знал, почему помог ему и его маме с домом. Не знал, почему остался. Говорил, что уедет через неделю, потом через месяц, через два.       Жан до сих пор здесь. И до сих пор не знает почему.       Хотя нет, знает. Потому что Конни — единственное, что у него осталось.       Жан садится на кровать, опускает ладонь на руку Конни. Последний еще раз вздыхает, подвигается ближе и роняет голову на плечо Жана. Просто хочется сделать это, и он делает. Между ними уже давно нет границ.       Ни Конни, ни Жан не знают, почему все началось. Даже не знают что конкретно положило этому начало. Наверное, кошмары. Они снились им обоим. Идея уснуть в одной кровати казалась хорошей. А потом? Потом все остальное тоже начало казаться хорошей идеей, пусть и не являлось таковой. Хотя, какая к черту разница? Когда война и смерть раз за разом впиваются своими острыми когтями в шею, перекрывая доступ к кислороду, хорош любой способ вновь начать дышать. Плевать, что неправильно, плевать, что нельзя. Мир слишком отвратителен, чтобы задумываться о том, что правильно, а что нет. К тому же — все относительно.       Конни переплетает их с Жаном пальцы.       — Я не планировал спать, просто так вышло, — говорит он. — я жутко устал.       — Я тоже, — признается Жан.       Не то чтобы ему нравилась жизнь в деревне. Скорее наоборот. Жану не нравилось носить воду из колодца на рассвете и отдавать кучу времени на работу в огороде. Он хотел совсем не такой жизни. Чуть ли не с детства Жан мечтал о комфорте. Наверное, он хотел бы сейчас оказаться где-нибудь в городе, в собственной квартире, где будет водопровод и огромное зеркало, перед которым можно будет каждый день по несколько десятков минут укладывать волосы.       Но Жан лишь сильнее сжимает руку Конни в своей. Идея о том, что можно все утро посвятить прическе, конечно, кажется заманчивой, но только не после того, через что они прошли. Как бы не хотелось просто начать жизнь с чистого листа, воспоминания о прошлом никогда не отпустят. Они всегда будут где-то поблизости. Например, за спиной в отражении зеркала.       Поэтому Жан здесь. В деревне вместе с Конни и его мамой. Странно ли это? Очень. Однако госпожа Спрингер не против. По какой-то причине женщину не смущает, что друг ее сына живет вместе с ними. Даже не смущает, что они спят в одной комнате, пусть и на разных кроватях. Наверное, она все понимает. Конни сказал матери, что ему спокойнее, когда Жан рядом. К слову, он не соврал. Женщина сказала, что Жан может оставаться в их доме столько, сколько захочет. Срок, к которому абстрактное «сколько хочешь» подошло к концу, давно вышел. Жан все еще здесь. Наверное, он будет здесь всегда. Просто не видит другой жизни. Как и Конни.       В полуразрушенной деревне спокойно, почти нет людей. И пусть воду приходится носить из колодца, это всяко лучше, чем лишние вопросы. Это место — Рагако во многом напоминает о прежней жизни. О жизни до войны.       Сперва Конни и Жан думали, что они здесь ненадолго. Позже поняли, что не против остаться в деревне навсегда, пусть так и не озвучили эту мысль друг другу. Хотя, мама Конни, наверное, выгнала бы их, узнай, что они все же спят на одной кровати. Но она не узнает. А даже если узнает, она, вроде, клялась, что никогда не отпустит Конни. Что ж, придется выгнать только Жана. Однако миссис Спрингер совсем не похожа на человека, способного причинить своему сыну боль. К тому же, ей нравится Жан. Скорее всего, она поймет. По крайней мере, хочется в это верить.       То, что между Жаном и Конни — не любовь. Нет, они любят друг друга. Искренне. По-настоящему. Пусть никогда и не говорят об этом. Но их отношения не являются любовью в привычном понимании этого слова. В них никогда не было романтики, не было желания делать друг другу комплименты и бесконечно долго целоваться под звездами. Ничего подобного. Лишь перманентное желание никогда друг друга не отпускать, потому что так легче. Потому что объятия прогоняют кошмары. Потому что легко быть с тем, кто разделяет твои ужасные воспоминания о прошлом, которое порой принимается за настоящее. То, что между ними, больше всего напоминает зависимость.       Предпосылки к этому появились уже давно. Еще в те времена, когда все было в относительном порядке. Наверное, все случилось в один из тех редких спокойных вечеров, когда можно было расслабиться. Саша раздобыла бутылку вина. Они быстро прикончили ее втроем. Не то чтобы напились, но алкоголь взял какую-то долю контроля над разумом. Тогда Саше в голову и пришла эта безумная идея — она попросила Конни и Жана поцеловаться. Последний до победного отстаивал свою гетеросексуальность, Конни без раздумий согласился. А что, это же весело! Они просто соприкоснулись губами на секунду. Сашу это не устроило, и она попросила поцеловаться «по нормальному». Жан и Конни поцеловались. Это затягивало. Голова приятно кружилась от вина, мягкие влажные губы дарили тепло. Саша рассмеялась и обняла их, так и не дождавшись, пока они отлипнут друг от друга. Происходящее так сильно напоминало счастье.       В следующий раз Жан и Конни поцеловались, когда Саши уже не было с ними. Она умерла. Конни бился в истерике, все никак не мог свыкнуться с этим фактом, Жан прижимал его к себе, в надежде успокоить. Едва ли у них было время на эмоции, но по-другому не получалось. Не получалось справиться со слезами и просто идти дальше. Жан гладил Конни по спине, говорил что-то вроде «успокойся, прекрати плакать». Подобные фразы как-то сами собой переросли в воспоминания о счастливых моментах, связанных с Сашей. Среди них и был тот момент с поцелуем. Конни поднял заплаканные глаза и попросил повторить. Жан поцеловал соленые от слез губы. В тот момент это казалось необходимым для них обоих, от этого становилось легче, а еще это казалось правильным.       Неправильно. Это было чертовски неправильно. Однако Жан и Конни очень скоро зашли дальше. Они цеплялись друг за друга, в попытках сохранить хоть толику той части самих себя, что не пропитана кровью и болью. Просто чтобы расслабиться — так оправдывал себя Жан, когда прижимал Конни к стене, целуя его шею. Просто потому, что от этого спокойнее. Жан думал, что ему по-прежнему нравится Микаса, когда снимал с Конни одежду. А Конни? Он не думал. Хотел лишь одного — ощутить крупицу тепла и нежности в этом мире, сотканном из кошмаров. Он получил это. Рядом с Жаном Конни забывал, что идет война, забывал, что им всем невыносимо больно.       У них была негласная договоренность, что все прекратится, как только война закончится. Если закончится. Если они выживут. В итоге так и случилось. Должно быть, подарок судьбы и все же это так странно — осознавать, что ты жив, после всего, что произошло.       Негласной договоренности пришлось последовать. Пути Жана и Конни разошлись, но лишь на короткий отрезок времени. Жан последовал за Микасой, но очень скоро понял, что в ее душе совсем нет места для него. Отчаяние заставило его разыскать Конни. Поцеловать его в губы, только увидев. Какой-то внутренний порыв заставляет сделать это. Конни ответил, ему это также необходимо.       Войны больше нет, но где-то глубоко внутри она не закончится никогда. Плевать на негласную договоренность. Они слишком нужны друг другу, чтобы отказаться от этой связи ради… ради чего?       Жан и Конни не говорят об этом. Впрочем, они уже давно объяснились без слов. Все ночи, когда ужасы прошлого не давали сомкнуть глаз. Все ночи, когда было хорошо. Все поцелуи и крепкие объятия. Все слезы. Не нужно было говорить. Признания — лишь слова.       Сейчас они здесь, другое не важно. Солнце прячется за лесом, Жан по-прежнему сжимает ладонь Конни. Так они и сидят в тишине, приносящей спокойствие.       — Помнишь про то вино? — спрашивает Жан.       — Ты про тот случай, когда…       — Нет, дурак, я про бутылку, что припрятана в шкафу. Хочешь?       — Да, — отвечает Конни, и только потом задумывается о том, что мама еще не спит.       Они уже давно не дети, имеют полное право, но он совсем не хочет ее расстраивать, знает, что она не одобряет подобное.       — Мама может зайти.       Жан быстро решает эту проблему. Отпускает руку Конни и на пару минут покидает комнату. Возвращаясь, сообщает о том, что сказал миссис Спрингер, что они идут спать, так как устали. Задвигает щеколду на двери и идет к шкафу, чтобы достать вино.       У них даже бокалов нет. Жан бы предпочел сейчас сидеть в ресторане, где столы застелены выглаженными белыми скатертями. Он бы надел красивую одежду, уложил волосы. Они бы заказали вино, официант налил бы его в хрустальные бокалы. Они: он, Конни, Саша и Марко. Мысли уходят куда-то не туда, и Жан трясет головой, пытаясь отогнать их. Открывает бутылку и пьет прямо из горлышка. Не будет никакого ресторана и белых скатертей. Ничего не будет.       Конни забирает бутылку из его рук. Делает глоток. Он никогда не любил вино, пьет исключительно ради эффекта. Сон все еще стоит перед глазами, пусть он почти не помнит, что там было.       — Что тебе снилось? — будто прочитав чужие мысли, спрашивает Жан.       — Саша…       У поцелуя сладковатый привкус красного вина. Жан целует Конни, потому что ему кажется, что это правильно. Потому что хочет заставить забыть, хочет не думать сам. Вино сладкое, но поцелуй горький. Они бы плакали, но слез уже давно не осталось.       Жан отрывается от губ, целует в шею, попутно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки Конни. Тот легонько толкает Жана в плечо, неискренне смеется и говорит:       — Да иди ты, я устал.       Конни пьет вино, но очень скоро Жан забирает у него бутылку.       — Чем больше устанешь, тем лучше будешь спать, — усмехнувшись, произносит Жан.       — Неужели в тебе силы остались?       — Бывало и хуже, — пожимает плечами Жан, — весь день сажать картошку это, конечно, утомительно, но не настолько знаешь ли.       Сраная картошка. Конни сам впивается в губы Жана требовательным поцелуем. Очень скоро одежда оказывается на полу. Годы в армии лишили их обоих привычки медлить. Наполовину пустая бутылка вина оказывается на тумбочке. Это хорошо. Бутылка последняя, за следующей придется ехать в город.       Кровать скрипит под ними. С этим давно пора что-то сделать, иначе существует риск, что мама Конни заподозрит что-то неладное. Но сейчас не до этого. Сейчас есть только горячие губы и удовольствие, разливающееся по венам. Тепло и едва уловимая нежность. Близость, что позволяет забыть обо всем хотя бы на пару мгновений.       Конни часто дышит, впивается ногтями в спину Жана, кусает губу. Жан целует его, без разбора куда: губы, щеки, шея, ключицы. От этого жарко. И хорошо, даже слишком. Хорошо не только телу, но и душе. Утешает.       Главное не терять бдительность. Однако Конни теряет, благо Жан вовремя затыкает его поцелуем, не позволяя простонать в голос, находясь на пике удовольствия. Когда все заканчивается, они еще долго просто лежат на кровати, пытаясь отдышаться. Конни тянется за бутылкой вина, но Жан его опережает, отставляя ее подальше.       — На завтра оставь.       Он берет с этой же тумбочки салфетки и, как бы в шутку, бросает пару штук Конни в лицо. Тот копошится непозволительно долго. Хочется спать, здесь Жан оказался прав, усталость действительно играет свою роль.       Конни швыряет салфетки на пол и пододвигается к Жану, обнимает. Последний накрывает их обоих одеялом. Конни натягивает его себе на голову, почему-то он всегда так делает. Жан ждет, пока тот уснет и убирает одеяло с головы Конни, чтобы ему было достаточно кислорода. Наверное, это забота. Как и объятия. Жан обнимает Конни, вплотную прижимает к себе, гладит по голове. Они не засыпали в разных кроватях уже очень давно. Близость и тепло, ощущение, что рядом есть кто-то живой, настоящий — единственное, что хоть как-то спасает от воспоминаний, приходящих во снах.       Жан целует Конни в макушку и наконец позволяет себе закрыть глаза, проваливаясь в сон. Все почти что нормально, но по-настоящему нормально уже не будет никогда.       Они не знают, проснутся ли от кошмаров этой ночью. Но они рядом, и от этого легче.