Сборник "Гай Челленджер / Джон Рейкер"

      Джонни не запоминает свои сны. На самом деле он уверен, что вообще ничего не видит, когда закрывает глаза.       Потому что ему не могут сниться серебряные запонки в рукавах Гая, так ослепительно сияющие в лучах звезды Тассета. Они тёплые, наверное, даже горячие, и на их фоне кожа запястий, которая обнажится, если расстегнуть манжеты, покажется прохладной, когда он коснётся её. Если… Джонни просыпается, потому что знает — не будет ни «когда», ни «если».       Ему не может сниться вытянутое, угловатое тело, без всплеска уходящее в озёрную гладь воды, посеребрённую жарким полудённым солнцем. Это тело, показывающееся над водой спустя минуту, когда уже нет никаких сил ждать и Джонни почти решился нырнуть следом, чтобы достать, не прикоснуться. Конечно, нет. Это тело, с которого медленно стекает прозрачное серебро воды, пока Гай трясёт тёмноволосой головой и с тяжёлых прядей (зарыться бы пальцами, запутаться бы, как птице в силках) будут разлетаться брызги. До Джонни не долетит ни одна. Ведь он стоит далеко. Достаточно далеко. Слишком. И Джонни просыпается до того, как делает шаг вперёд.       Ему уж точно не снится серебряный лунный свет, мазками ложащийся на лицо Гая, такое близкое, что для того, чтобы коснуться разомкнутых, полных тьмой и желанием, губ нужно всего лишь немного наклонить голову. Джонни открывает глаза в тот момент, когда его собственные губы обжигает чужим, горячим дыханием.       Нет, Джонни не снится ничего: ни запястья, ни влажное тело, ни разомкнутые навстречу губы. Он знает это так же твёрдо, как карту ночного неба над Тассетом, как схему собственного корабля, как…       Но правда заключается в том, что Джонни знает, что ему снится, когда он закрывает глаза и перестаёт контролировать собственные мысли. И стирает это знание из собственной памяти каждое утро — сознательным, волевым усилием.