Алый нектар

На востоке занималась заря, окрашивая серое небо оттенками алого. Первые лучи солнца робко заглядывали в брешь, зиявшую на месте массивных монастырских ворот. Сами ворота - тяжелые, кованые медью - валялись в грязи, сорванные с петель мощными ударами тарана. Хоргал летел по мозаичному полу, дыша словно загнанный тур. Эхо тяжелых шагов грохотало по коридорам, украшенным алыми полотнищами и барельефами. Обычно внутри монастырей Сестринства царил аскетичный порядок - никаких украшений, кроме суровых ликов святых в алтарной. Но здесь… боги, этот чертог был великолепен. Тяжелые бархатные гардины скрывали от посторонних глаз глубокие альковы и в узорчатых стенах, а по углам длинной галереи стояли статуи изящных дев с рубинами вместо глаз. Для воина из сумрачных лесов Кадары подобная роскошь была непривычна, но тесные извивы сплетенных тел и сочные, словно налитые молоком груди статуй будоражили его и без того обостренные чувства. Хоргал подумал, что даже у курста не хватило бы денег выкупить у Сестринства хотя бы одну из этих чудесных скульптур. Добыча. Редкая и безумно дорогая. Да уж, с такими богатствами он сам скоро станет курстом… “Мое! А кто тронет, руки поотрубаю!”, - пообещал себе Харгал и злорадно хмыкнул в густую черную бороду. Он уже почти добрался до входа в центральную залу, когда края ближайшей гардины слегка колыхнулись и что-то острое просвистело мимо его лица, пропоров щеку. Воин едва успел развернуться, как из темноты на его прыгнула стремительная тень. В уши ударил истошный, пронзительный вой: хрупкая девушка впилась острыми ногтями в шею варвара и попыталась вонзить ему в глаз узкий стилет. Взревев от ярости и неожиданной боли, Хоргал поднял руку с зажатой в ней секирой и несколько раз наотмашь ударил нападающую. На ней не было ничего, кроме полупрозрачной шелковой накидки, а сама фурия даже не попыталась вскинуть руку для защиты. Послышался влажный хруст, и кровь из распоротой плоти ручьем хлынула на пол, мгновенно пропитав белый шелк. Девушка отчаянно завизжала, на этот раз растерянно и жалобно, но не разжала хватку даже будучи при смерти. “Чертова гарпия!” - Хоргал с силой отодрал от себя изувеченный труп и почувствовал, как из разодранной шеи тоже струится кровь. “Что б тебя Халла на том свете жопой на угли посадила! Тварь, как же больно… И что на нее нашло?” Он не первый раз участвовал в налете на монастырские угодья и хорошо знал свою добычу. Сестры - фигуристые, с мозолистыми руками и постными как вяленая селедка лицами - всегда вели себя одинаково. Молодые послушницы либо суматошно валились на колени, либо ползли к алтарям, зажав в руках собственные кишки. Матери-настоятельницы, обычно мрачные и суровые бабы, могли вытерпеть даже самые страшные пытки, не проронив ни слова. Их молчаливая, холодная ярость делала монашкам честь, а выдержке позавидовали бы даже женщины с севера. Но чтобы вот так, с кинжалом, да еще со спины… С этим воин столкнулся впервые. Он бесцеремонно пнул тело сапогом, переворачивая его на спину. Тусклое утреннее солнце заиграло на крепких, залитых кровью сиськах, и Харгал с сожалением подумал, что поторопился с расправой. Его внимание, впрочем, занимали вовсе не прелести уже начавшей коченеть бабенки. Он пристально вглядывался в ее глаза, широко распахнутые от предсмертной боли. Что-то странное было в этих огромных, расширенных до предела зрачках. Воин уже видел подобные в прошлом - так менялся взгляд тех, кто не брезговал принять перед боем пару-тройку горошин серого порошка. С этим местом что-то неладно. Надо бы держать ухо востро. Варвар с шумом втянул носом спертый воздух и харкнул на труп, почесывая густую бороду. Стоит только выйти из родного леса, как чужие боги начинают плести за спиной свои мерзкие интриги, а каждая безумная баба так и норовит ткнуть тебя в глаз. Надо бы вынести отсюда все добро и спалить монастырь к дьяволу. Никакой бог не захочет жить на руинах, всеблагой он там или нет. Перехватив секиру поудобнее, Харгал медленно двинулся дальше, настороженно озираясь по сторонам. Он попробовал рукой дверь - та оказалась не заперта - и с размаху высадил ее молодецким ударом плеча. Вне всяких сомнений, он наконец нашел то, что искал - святилище. На потолке висел роскошный канделябр, еще ночью кропивший алтарь пятнами воска. Тяжелая бархатная драпировка скрывала окна, отчего в помещении царил удушливый полумрак. Воин вгляделся и понял, что вместо привычного алтарного камня, расписанного золотой краской, в центре залы покоилось нечто удивительное. То была статуя - еще одна, но такой дивной красоты, что все остальные на ее фоне казались неряшливыми поделками подмастерий. Вытесанная, как казалось, из цельной глыбы розового мрамора, украшенная сердоликом и гранатами, она ошеломила даже сурового северного воителя. Великолепная женская фигура, полностью обнаженная, раскинула перед каждым входящим ноги в такой развратной и бесстыжей позе, что на лбу невольно выступал пот. Неизвестный скульптор с невероятным изяществом и вниманием к деталям исполнил округлые, тяжелые груди с сердоликовыми сосцами, манящие впадинки женственной фигуры, тонкие пальцы и бархатные лепестки срамных губ. Потеки воска поблескивали на ее каменной коже подобно каплям семени после бурной ночи. От стойкого аромата фимиамов, воскуренных в душной полутьме, у варвара с непривычки закружилось голова - ему начало казаться, что статуя игриво разводит ноги еще шире, приглашая его в свое мраморное лоно. Очарованный фантастическим зрелищем, Харгал на мгновение потерял бдительность и едва не поплатился за это жизнью. Из-за гардин безмовно, без единого звука выступили пять тонких фигур в белых шелковых одеяниях. Шестая, одетая в красное с золотом, сидела у подножия алтаря все это время - настолько неподвижная, что Харгал поначалу принял ее за одну из вычурных статуй. Лишь сейчас, когда она начала двигаться, он понял свою ошибку. Монахини надвигались на него поразительно синхронно, словно некий невидимый кукловод дергал своих марионеток за шелковые нити. Это были всего лишь женщины, худосочные и длинноногие. Харгал мог бы уложить дюжину таких одной левой, но… Древнее, полузвериное чутье, на которое он привык полагаться за годы странствий, подсказывало ему - здесь дело нечисто. Облаченная в алое жрица издала пронзительный визг, и белые силуэты снова пришли в движение. Они бросились на него разом, держа наперевес такие же длинные стилеты, что был в руках у мертвой девчонки. Воин мощным пинком отправил одну из нападавших к подножию статуи и злорадно оскалил зубы, услышав хруст сломанных ребер. Не теряя времени, он отмахнулся секирой, уходя от прямого удара. Та со свистом распорола воздух у лица одной из девушек, но цели не достигла - жрица оказалась проворна как камышовая кошка и вовремя прянула назад. Влекомый инерцией, воин намеренно подался вперед слишком сильно и почти навалился на ту, что пыталась зайти под левую руку. Монашка попыталась ударить его кинжалом в подмышку, но Харгал оказался проворнее. Вложив в удар всю массу своего тела, он вонзил локоть ей в нос и услышал, как кости лица с диким хрустом вминаются внутрь. Она умерла мгновенно. Не успев понять этого, тело повалилось навзничь и задергалось в страшных конвульсиях, орошая пол кровью пополам с костяным крошевом. Следующую он прикончил хладнокровно, словно мясник на скотобойне. Намеренно позволив двум нападавшим оставить на коже длинные, саднящие царапины, северянин врезал одной из них кулаком прямо под дых. Пока та силилась разогнуться, безуспешно хватая губами воздух, Харгал примерился и одним точным ударом отделил голову от тела. Жрицы замешкались и отпрянули в стороны, словно испугавшись замочить свои белоснежные накидки в потоках густой крови, что била из разрубленных артерий. Лишь та, что была одета в красное, попыталась воспользоваться секундной заминкой и вероломно напала на воина сзади. Он не глядя саданул ее древком секиры и услышал, как кинжал зазвенел по полу. Не желая так легко расставаться с ценной рабыней (а может, и наложницей), Харгал развернулся и отправил монашку в нокаут молодецкой пощечиной. Та повалилась на пол как подрубленный ясень и затихла. Упоение собственной мощью ударило варвару в голову похлеще южного вина. Он взревел, славя богов, и обухом окровавленного топора прочертил на груди три линии - символ своего покровителя. Оставшиеся жрицы уже не были похожи на бесшумных ночных призраков. То ли жестокая смерть подруги выбила их из колеи, то ли весь этот устрашающий танец годился лишь для устрашения слабых духом… Харгал не стал разбираться. Он рванул вперед как лось во время года и сшибся с ними грудь в грудь. Битва превратилась в резню. Женщины бились остервенело, оставляя на коже варвара порезы и колотые раны. Может, ему и было больно, но багровая пелена яростного безумия не позволяла воину обращать внимания на такие мелочи. Он рубил и резал, бил с размаху и медленно вспарывал тела, наслаждаясь каждым мигом происходящего. Руки, ноги, головы, куски пропитавшейся кровью материи… Когда он закончил, комната походила на скотобойню, в которую пустили порезвиться стаю голодных демонов. Кровь забрызгала мрамор и алебастр, стекала со стен и собиралась в лужи на каменном полу. Услышав за спиной тихий, надсадный стон, Харгал обернулся. Верховная жрица - по крайней мере, так он рассудил из-за ее роскошных одеяний - очнулась и пыталась встать на ноги. Ее глаза с ужасом обшаривали залу, взгляд метался от одного изувеченного тела к другому. Он видел, что девушка пытается закричать, но от страха может выдавить из себя лишь слабый хрип. По ее бедрам побежали желтые струйки - жрица обмочилась от страха. Вид полуобнаженной красотки, которая ползала перед ним на коленях, окончательно лишил воина рассудка. Он подошел к ней и наступил на шею, заставляя пригнуться к земле в неестественной и жалкой позе. Горячая кровь стучала в висках и так будоражила похоть, что та разрывала штаны изнутри. Опустившись на одно колено, воин жадно ощупал тело своей пленницы. Нежная, умащенная ароматным маслом кожа, тонкие ключицы, налитые соком груди - не слишком большие, но упругие и крепкие… Она не годилась для родов, разве что отцом станет какой-нибудь немощный южанин. И тем не менее, красота поверженной жрицы завораживала, лишая способности думать и рассуждать трезво. Пришло время пожинать плоды своей победы! Она вздрогнула и подняла на него бездонные от ужаса глаза, когда твердый и горячий ствол уперся в ее мягкие губы. Воин взял ее за волосы и посмотрел прямо в глаза - пусть взглянет смерти в лицо и поймет, что любое неверное движение будет стоит ей жизни. В прошлом походе одна такая норовистая сучка едва не откусила побратиму Харгвальду конец и сцепила зубы с бульдожьей хваткой - разжать их удалось лишь ножом. Эта, впрочем, оказалась сговорчивее. Она широко открыла рот и высунула наружу язык как собака после долгой гонки. Он бесцеремонно вошел внутрь и, намотав на кулак каштановые волосы, принялся ритмично трахать ее в узкое, тесное горло. Жрица хрипела, густые слюни стекали по ее губам и оставляли на яйцах длинную бахрому. Воин наслаждался тем, как при каждой попытке вдохнуть ее горло конвульсивно сжимается, сдавливая головку и вызывая дрожь острого наслаждения по всему телу. Веселье только начиналось. Он вышел из глотки полузадохшейся девушки и, пока та изо всех сил пыталась отдышаться, перевернул ее на спину носком сапога. Она попыталась было сопротивляться, скорее рефлекторно, нежели осознано. Он наступил на тонкую ладонь и почувствовал, как похрустывают под ступней тонкие косточки. Если бы Харгал захотел, то смог бы одним легким нажатием раздробить все до одной - и она это поняла без всяких слов. Больше ему не нужно было командовать. Девушка легла на холодные камни пола, отрешенно глядя в потолок. Ее ладони, нижняя сторона бедер, спина - все моментально пропиталось густой, липкой кровью. Из глаз безостановочно лились слезы, но жрица сделала над собой усилие и раздвинула ноги, повторяя позу мраморной статуи. Харгал смотрел на то, как тело жрицы невольно повторяет очертания каменного идола и чувствовал, как внутри нарастает неукротимое желание. Он отложил секиру и, нагнувшись, принялся вылизывать ее кожу длинным влажным языком - так лось по весне собирает соль с камней. Он лизал ее шею, ключицы, соски и чувствовал, что тело подается навстречу его языку словно против воли хозяйки. Это было необычно. Обычно добыча замирала и закрывала глаза, изо всех сил пытаясь отстраниться от происходящего. Но эта… Он лизнул ее лоно и удивился тому, насколько влажным оно теперь было. “Вот ведь шлюха, тебе же это нравится!”, - удовлетворенно подумал варвар и погрузил свой длинный язык в самую глубину между двух мягких лепестков. Женщина была сладкой и пряной на вкус, настолько сладкой, что он никак не мог остановиться. В его родной деревне подобный вид соития считался недостойным мужчины, а женские вульвы пахли прелой селедкой. Этим его и привлекали монашки - слишком худосочные, но всегда чистые и ухоженные там, где и полагалось женщине. Его добыча застонала - в голос, не скрывая эмоций. Видимо, от кошмара всего пережитого она совершенно утратила рассудок и теперь повиновалась лишь инстинктам тела, не осознавая происходящего. А может, она просто наивно надеется польстить своему господину, чтобы тот оставил ее в живых? Как бы то ни было, варвар с упоением лакомился ее нектаром - а тот все тек и тек, словно из лона жрицы бежал весенний ручей. Она скребла пальцами по окровавленному полу, закатив глаза так, чтобы были видны лишь белки, словно погрузившись в глубокий транс. Харгал схватил ее за плечо и швырнул прочь от статуи богини. Не хватало еще, чтобы ведьма наложила на него какое-нибудь заклятье! Схватив девку за волосы, он потащил ее за собой и ткнул лицом в распоротое тело послушницы. - Смотри! Дернешься - ляжешь рядом! Она не дернулась и лишь хрипло выдохнула, когда он вошел в нее. Не отпуская густую каштановую шевелюру, он насадил тоненькое тельце на свое могучее копье так глубоко, что тесная щелка обхватила его как ножны из воловьей кожи. Он насиловал ее на коленях, как кобель сношает течную сучку, пока добыча выла и изо всех сил пыталась отвернуться от развороченных внутренностей. И всякий раз он силком удерживал ее за волосы, заставляя смотреть и вдыхать густой аромат свежей крови. От влажной, пульсирующей тесноты ее лона у него кружилась голова, семя пульсировало в промежности, готовое хлынуть наружу. Для нее все происходящее кошмаром, который вдруг стал реальностью. Для него - жертвоприношением. Кровь, роскошь и женщины… Сегодня боги улыбнутся ему с серых небес. Харгал блаженствовал, теряя голову от острых приступов экстаза. Он развернул жрицу лицом к себе и понял, что та была на грани обморока. Отвесив ей пару крепких затрещин, он привел девушку в чувство и заставил лечь на пол. Разведя коленом тонкие ноги, он снова бесцеремонно вошел в нее, подхватил за талию и начал размашистыми, крепкими движениями вгонять в нее свой член до самой матки. Жрица застонала и обхватила его ногами. В ее глазах больше не было ужаса - лишь желание, маслянистой пеленой затушившее расширенные угольки зрачков. Девушка двигалась ему навстречу всем телом, с каждым движением все сильнее распаляя себя. Стоны, поначалу тонкие и пронзительные, переросли в глубокое, хриплое дыхание, звучавшее в унисон с его собственным. Слишком поздно варвар понял, что происходи. Затуманенный похотью мозг еще только силился осознать происходящее, когда ее плоть начала плавиться у него в руках. Ребра вздрогнули и забились под кожей словно тонкие лапки насекомого. Кожа на голове треснула и разошлась, а из отверстых ран показались кончики острых, загнутых к спине рогов. Все тело жрицы стало внезапно податливым и таким гибким, словно из него разом исчезли все кости. Харгал с ужасом понял, что не может остановиться - его собственная плоть отказывалась повиноваться, неистово совокупляясь с демоническим отродьем. Тварь захохотала, впившись в его тело острыми как бритва когтями. Он захрипел от боли и схватил ее зубами за горло, стремясь перегрызть артерию. Они сплелись как клубок диких змей, утробно рыча и истязая друг друга. Сквозь багровую завесь боли варвар чувствовал, как рогатая бестия раз за разом насаживается на его член как на кол, доставляя ему противоестественное удовольствие. Не в силах больше сдерживаться, он издал протяжный вопль и сперма густыми, конвульсивными толчками хлынула в горячую клоаку демоницы. Последнее, что увидел Харгал - это раскрытую пасть с несколькими рядами мелких треугольных зубов. Потом мир померк, а торжествующий демон принялся с хрустом пожирать куски еще теплого мяса у подножия статуи своей прекрасной госпожи.