Изломали, да сбросили на камни

Никто никогда не говорил о рододендронах самого главного: что они, всякую минуту растущие где-то в альпийских лугах, намного счастливее нас, ибо не знают ни любви, ни ненависти

Ты смотришь ему за левое плечо, где смеется дьявол, вот он во плоти, во всем своем сияющем великолепии, и море твоего взгляда сыпется его желтым песком. Это не режет и не бьет под дых, не оставляет шрамов на сердце, не отбирает душу, только придавливает глыбой, скалой, толстыми стенками из стекла, и глаз твоих водяные волны плещутся по площади бутылки, не достигая берегов. Ты с детства принимал за молитвы сказки, распределяя роли существам вокруг, ведь в мифах собака или кошка становилась человеческим другом, а ребенок совершал подвиги, какие не сумеет дюжина взрослых. Ты рос, а мифы проникали под твою кожу, текли фиолетово-синей кровью, сверкали кровавым глянцем волос. По ночам рассказывал истории своему другу, а тот давал рыцарскую клятву век тебя защищать, клятву верности, обет жизни. И ты верил, что он никогда тебя не оставит, никогда не предаст. Я ведь предупреждал, что будет по-другому, что останусь с тобой только я, а ты гонял меня, словно призрака, по сквознякам собственного сознания, по коридорам памяти, образов, снов. Ты придавал мне его лицо, высекал под кожей и накладывал сверху слои, вообразив себя скульптором, когда как был не талантливее эпигона. И лишь со мной у тебя появился шанс стать кем-то большим, необходимым, нужным. Посмотри, ты создаешь новый мир, и все, все они этого ждут. Ты смотришь за левое плечо, и пелена морской пены падает с затуманенных глаз, когда нас ты обнаруживаешь за ним. Нет я не вижу нас это ты ты там стоишь. Нас, именно нас, и всегда были мы, и нечего корчиться и беззвучно открывать рот, подобно рыбе, выброшенной на сушу, когда ты сам выбросил эту рыбу, распотрошил, выловил пальцами содержимое, съел. Я скажу ему перестань или я все расскажу ему я смогу это остановить я тебя создал я и… Что ты? Совершишь еще одно убийство? И кто будет разбираться с последствиями? Ты жалкий, ты слабый, ты останешься один, никому не нужный, каким был до меня, до нашего слияния, и никто, никто на этом свете тебе не поможет. Не протянет руку. Неправда у меня есть Олег он обещал он знает как поступать. Олега нет, взгляни на бумаги, прими наконец эту правду. Начерти новую линию на ладошке, сочини рассказ, где смешается истина с вымыслом, и пусть слова протекают под кожу, как дождь капает по половицам чердака, минуя прохудившуюся крышу. Твоя, кстати, тоже… Прекрати это несмешно чувство юмора у тебя не лучше планов спасения. Мое чувство юмора - твое чувство юмора. Спасения чего? Тебя? Города? Олега? Его спасала прекрасная дама, ведь у каждого рыцаря найдется такая. Он дарил ей красный цветок, распускающийся поцелуем на пухлых губах. И в объятиях шелка и женских рук никогда не вспоминал дальнего друга…Это не имеет отношения к происходящему ты мне надоел пожалуйста оставь меня в покое говори что тебе нужно или уходи. Прошу тебя остановись. Все, что мне нужно — это правильный выбор. Я отвлеку его, не бойся, я буду рядом с тобой. Возьми в руку бутылку, катящуюся по дивану, сожми посильнее, и… Это будет легко, красиво, мы сможем. Покорность и вежливость — это так скучно, все эти предложения помочь в расследовании, вся твоя навязчивость, ненужность. Он тебе нравится, правда? Можешь не признавать сейчас, мы все равно его получим. Он понравится тебе сильнее спокойным и отрешенным, лишенным власти. Власть перейдет, я подарю ее тебе, и тебе понравится. Ну же, решайся, перестань медлить. Сейчас… — Ты что натворил? Вопрос застывает в тяжести и духоте комнаты, не требуя ответа. Звук проносится в голове Разумовского запоздало: звон бьющегося стекла, шорох по коже, хрипловатый голос Грома. Кровь пачкает диван, брюки и халат неприятно мокрые и липкие от пролитого шампанского, и непонятно, винить в желании рассмеяться алкоголь или странную, приятную пустоту. Боль не чувствуется вообще, щекотно только, жжется немного крапивой. Когда Игорь обхватывает пальцами обеих рук левое запястье, надежно и крепко, Сережа не сдерживается и издает тихий то ли смешок, то ли вздох. — Отлично, — говорит Игорь, рассматривая с головы до ног и обратно, — Тюрьмы можешь не бояться, тут сразу психушка. — Ага, желтый дом, Майор Гром. Сережа улыбается, просто и тонко, и это…не раздражает. Нет, наоборот, Игорь думает (думает, думает, думает), что улыбка ему идет, что она красит его уставшее, худенькое лицо. А может быть, это алкоголь, думает, думает, думает Игорь, может и от него лихорадочный блеск в глазах. А может быть, где-то я просчитался, чего-то не заметил, не обнаружил важную деталь…А деталь сидит рядом, сократив расстояние с метра до сантиметров, дергает рукой. — Тихо, — просит Игорь, действительно просит, ему не нужна чья бы ни была смерть, и может, чуть больше ему не нужна смерть Разумовского, — А ты чего такой веселый для суицидника? — И думает, думает до плохой, неправильной, а может и единственной здравой мысли. — Значит так, даешь мне сейчас весь расклад, или я все равно его из тебя выбью. Выбью, выпотрошу, вырву, ну и кто теперь рыба, пойманная чужими руками? Редкая рыба, мечтающая, чтобы ее поймали. Трех желаний исполнить никто не просит, но Сережа думает, что готов исполнить все, если такие появятся, ведь Игорь спас его, вытянул из омута, отделил…вернул. — Хочешь знать как? — возвращает в реальность тот, удовлетворяется едва заметным кивком и продолжает. — Очень просто, твоя жизнь в моих руках. Ты молчишь, скорая помощь не успевает доехать и оказать первую помощь вместо меня. — Сергей, вызвать экстренную службу? — Услужливо интересуется Марго. — Нет. Разум цепляется за отдельные слова: «жизнь», «помощь», «в руках», и Сережа признается, что совсем это не разум, ведь он — явление холодное, четкое, прямое. Эти слова смакует нечто другое, извилистое и жаркое, вспыхивающее румянцем на бледных щеках, наливающееся свинцом внизу живота. Оно требует действий, правды, откровенности, и в хаосе хочет расставить все по местам, ведь если внутри хаоса невозможен порядок, наверняка должен быть способ направить эту силу извне. Был бы еще доступный способ скинуть напряжение, разрядить обстановку. Сережа решает действовать честно хотя бы через диалог. — Почему вы думаете, что я дорожу своей жизнью? Обескураживающе. Игорь устало трет щекой о плечо, прикрывает веки и выдыхает. — Мы вроде перешли на «ты». А жизнью дорожить надо. Ты из-за друга своего? — Жует губу, смотрит по сторонам, будто на стенах или экране выведено, что еще сказать, но нужных слов так и не находит. План допроса летит к чертям. — Вроде год прошел, нормальное время, надо попытаться жить дальше. Разумовский кивает и изображает глубокую задумчивость. Испытывать это в полной мере сложновато, когда перед глазами искрит, а реальность попеременно угасает и снова вспыхивает. Игорю становится грустно, неудобно и стыдно. Это хуже чувства вины, то знакомое и давило его, когда он разломал телефон Юле или отправил Дубина писать отчет о дурацких холодильниках. Игорь смотрит на мокрые пятна на брюках, на жидкую краску киновари, растекающуюся по рукавам (его куртки, не его халата), на смиренно отданную конечность, и испытывает смятение. Господи, кому он угрожает жизнью и смертью? Как он вообще оказался в этом бутофорном стылом офисе, среди картин и скульптур, среди всего мертвого, давно отжившего свое? — Хорошо, — вдруг говорит Сережа, неуверенный, что остался услышанным: реплика тонет в вибрирующей тишине офис. Но вопреки этому, Гром внимательно на него смотрит, мягко, с ожиданием. Он услышал, он здесь с самого начала, а Разумовский обещал помочь ему в расследовании и сам уверял, что «чем больше людей занимается делом чумного доктора, тем лучше». Он станет одним из этих людей, станет важным для Игоря, он обязательно придумает, как сделать это правильно, как объяснить, как взять ответственность и искупить вину. Пусть жизнь не слишком похожа на сказки, но как и в них, всему есть своя цена, и он ее заплатит сполна. Но обо всем этом можно подумать позже, когда мысли не будут путаться лианами, а картина мира обретет прежнюю четкость. — Я попытаюсь. — Обещает Разумовский уже громче. Гром чувствует, что это не все, опасность рябит перед глазами яркими прядями, угловатыми конечностями, изменчивой высотой голоса. Поддаваться не хочется, но и останавливать особо нечего, а застывшая обстановка явно требует перемен. — На «ты», так на «ты». — Сережа наклоняется, захваченный собственной смелостью и свободой, притягивает правой рукой Игоря за шею и целует в губы.