Граница

Вода капает. На белой плитке, если приглядеться, можно найти плесень у силиконового стыка с ванной. Потолок зеркальный. Кто делает зеркальные потолки в ванных? По трубам бежит чей-то разговор вперемешку с потоком воды. Кран подтекает, нужно купить новый, но руки никак не доходят. На полке — шампунь, гель для душа, что-то еще, губка, что-то еще. Тарталья смотрит в потолок — на себя, на полную воды ванну, на разводы пены. Он сгибает ноги в колени и сползает ниже, опуская голову, пока на поверхности не остаются только рот и нос. Глаза зажмуривает, думает, слышит, как кто-то за стенкой говорит, как по дну ванны стучат его дрожащие пальцы. Опускается еще ниже, зажимая нос. В груди становится тяжело. Мир теряется, Тарталья считает секунды, чтобы перешагнуть через минуту и скорее выдохнуть саднящим горлом. Но минута идет слишком медленно, а он почти задыхается, начиная считать чуть-чуть быстрее. Он пытается убедить себя, что это не обман, но на шестидесяти трех выныривает и наконец-то распахивает глаза. Моргает. Вода капает с ресниц. Он удивленно смотрит на свои белые ладони, потом — на острые коленки. Все немного странно. В груди все еще тяжело, Тарталья тянет руку и берет губку. Гель для душа, но можно было и мыло. Пахнет химическим апельсином. Он умывает лицо и принимается тереть свои дурацкие колени и локти, пока они не краснеют. Старый слой снимается, обнажая новый, тоже не совсем красивый. На нем тоже шрамы — вот этот, на бедре, даже потемнел от горячей воды. Тарталья включает кран, промывает губку и снова погружается на дно ванны, пытаясь совладать с собой. Он слышит, как вода набирается. Тянет ногу, наощупь опускает кран обратно. Чего-то ждет. Снова выныривает. Дышать. Только бы дышать. Лампочка пару раз моргает и успокаивается. Тарталья намыливает волосы, закрыв глаза, сжимает пряди сильно-сильно, чтобы отрезвить себя, но это не помогает. Он смывает шампунь с волос и обнимает себя руками, прислоняясь боком к стене. Хочется стать маленьким, совсем юным, чтобы можно было хоть что-то объяснить мифическими чудовищами и добрыми феями. А в жизни только рутина. Только нормальные. Все должно быть нормально. Тарталья встает, оглядывая себя и свои шрамы, включает душ. Бессмысленно смывает все, что еще не смылось. Выключает воду, отодвигает шторку и босыми мокрыми ногами шлепает на кафельный пол. Телефон на стиральной машине звонит уже какое-то время. Тарталья закусывает губу, стягивает полотенце с крючка и отвечает на звонок, не глядя в экран. — Алло, — говорит он и закашливается, сгибаясь пополам. Кашель надрывный, от нервов и сигарет. Деликатное молчание отвечает, кто на том конце. — Здравствуй, — в голосе Чжунли звучит что-то, что Тарталья не совсем понимает. — Сегодня я заканчиваю раньше. Ты сможешь меня забрать? — Конечно, — сипит Тарталья, вытирая выступившие от кашля слезы, — когда нужно приехать? — Меня попросили помочь развесить рисунки, поэтому минут двенадцать, не больше, — прикинув, отвечает Чжунли. — Я могу подождать. — Нет, — Тарталья поджимает губы. — Я сейчас выйду. Он сбрасывает звонок и бежит в спальню, едва вписываясь в поворот в коридоре. Тарталья думал, что ему придется лежать в кровати и думать еще час. Но нет. От этого получается выдавить из себя улыбку. Он замирает посреди комнаты с зажатой в руках футболкой. Почему он улыбается? Тарталья лезет себе в голову, чтобы найти причины. Он рад, что Чжунли возвращается раньше, и они смогут поговорить. Или помолчать. От осознания, что эта улыбка оправдывает себя, Тарталья шире растягивает губы. Он одевается, прикидывая, на сколько минут опоздает. Ехать — не больше десяти, собраться — уже собрался — тоже недолго. Тарталья подхватывает свой вечный рюкзак с бутылкой воды, паспортом, студенческим, наличными и пачкой сигарет и выходит, едва не забыв закрыть дверь. Влажные волосы мажут по лицу. Тарталья нервно отмахивается. Он спускается по лестнице, не дожидаясь лифта, и выбегает на улицу, в майскую прохладу. В это время здесь темнеет поздно, и небо только-только окрасилось алым закатом. Солнце — оранжевый мячик, почти не слепящий. Тарталья садится в машину и кидает рюкзак на заднее сидение. Он все никак не может привыкнуть, что Чжунли больше нравится сидеть впереди. Пальцы вцепляются в руль, дорога мелькает перед глазами, это должно быть страшно, но Тарталья вспоминает только разговор из детства. Ну, того детства, когда четырнадцать, первые сигареты и первая любовь. Сейчас даже немного хочется назад — к разбитому сердцу и пропахшей дешевым куревом ветровке. Тот разговор помнится по сути, по словам — забылся. Тарталья все пытается припомнить, как ему объявили об этой диковинной Хронической Депрессии, но никак не выходит. Он знает только одно — всю жизнь пахал, как проклятый, не мог остановиться, а ему сказали, что у него загадочная и ужасная Депрессия, и послали пить таблетки, от которых снились кошмары. За дорогой в таких мыслях следится как-то само собой. Тарталья ждет, пока красный сменится зеленым, поворачивает направо, паркуется и выходит, выпрямляя спину. Перед глазами — широкая громадина-музыкальная школа. Тарталья делает несколько шагов вперед, к забору. Находит Чжунли, курящего вишневые сигареты. Они так и стоят — курят. Молча, в тени зеленых-зеленых деревьев, и говорить ничего не надо, пока не заканчивается сигарета и не начинается новая. Чжунли аккуратно ворошит влажные волосы Тартальи, и тот морщит нос, вдыхая дым. Все дети разъехались или занимаются. Свою скрипку Чжунли всегда оставляет в кабинете, дома у него другая. Та, что Тарталья подарил. — Нельзя выходить на улицу с мокрыми волосами, — наконец говорит Чжунли, и Тарталья беззлобно усмехается. — Почти высохли, — оправдывается он, как когда-то оправдывался перед мамой. — Я слышал, так можно подхватить менингит, — делится Чжунли, и Тарталью передергивает от призрака ужасной болезни у левого плеча. — Тебе не нужно никуда заехать? — Да нет… — Тарталья чешет в затылке, — просто домой хочу. — Устал? — заботливо спрашивает Чжунли и вытаскивает истлевший окурок из пальцев Тартальи. — Не знаю, — он пожимает плечами. — Сегодня, кажется, почти ничего не делал. — Что было хорошего? — продолжает Чжунли свою игру в психотерапевта. На самом деле, это здорово помогает. — Забрал тебя. Днем звонила Люмин. Кэйя получил зачет по философии, — Тарталья улыбается. — Поехали? Чжунли кивает, и Тарталья целует его в уголок губ, прижимая к себе. Он никогда не думал, что ему позволят быть рядом достаточно долго. Всегда казалось, что забота мешает, и Тарталья научился подавлять в себе и жалость, и сострадание, и желание помочь. Они все сменились на бессмысленные подарки, потому что по-другому не получается. В первые месяцы их отношений Чжунли каждую неделю получал бесполезных плюшевых крыс. Теперь они гордо живут на диване в гостиной. Дорога обратно не похожа на дорогу в музыкальную школу. Чжунли справа успокаивает и приводит в порядок все копошащиеся мысли. Это не депрессия, с этим тоже можно и получается жить, и Тарталья справляется и с магистратурой, и с работой, и с отношениями. Ему очень повезло. Только жаль, что он этого не чувствует, сколько ни убеждай. Дома Чжунли заваривает чай, пока Тарталья, спрятавшись в залежи крыс, наблюдает за стрелкой часов на стене. Внутри очень пусто и тяжело, и, как ни старайся, понять, что именно вызвало эти ощущения, не получается. Тарталья прячет лицо между спинкой и подлокотником, слушая тишину и шепот плюшевых крыс. Он свихнется, пока наконец их услышит. Чжунли садится рядом, оставив кружки на кофейном столике, и ложится на Тарталью и крысиную армию, обнимая своими красивыми руками всех сразу. Он целует рыжую макушку и говорит что-то так тихо, что за нервным хихиканьем крыс совсем не разобрать. Тарталья поднимает голову и целует Чжунли в нос. Наверное, он говорит что-то успокаивающее. На душе становится легче. — Я очень сильно люблю тебя, — чуть громче произносит Чжунли. — Хорошо? — Я… — Тарталья улыбается ему и разворачивается так, чтобы было чуть удобнее. — Мне тяжело отвечать. — Я уверен в тебе, — Чжунли убирает мешающиеся волосы Тартальи, чтобы видеть его глаза. — Все в порядке. — Мне кажется, я тебя не заслуживаю, — он отводит взгляд. — Тебе только кажется, — уверяет Чжунли. Тарталья вжимается лицом в его шею и старается думать. Хочется расплакаться. От неопознанных чувств, от неясных эмоций, от воспоминаний о Великой и Ужасной Депрессии, от пустоты, от того, что Чжунли невероятный. А у Тартальи есть только тысяча кличек, даже это — не его имя. Ему сложно слышать его от кого-то, кто не семья. Тарталья вцепляется пальцами в черный халат Чжунли, и тот лишь крепче прижимает его к себе, позволяя осознавать и анализировать все происходящее. Музыкальная школа, сегодня Тарталья сдал проект, сигареты, в ванной был ужасный приступ тревоги, Чжунли снова понимает его эмоции раньше, чем получается у него самого. Они так давно живут вместе. Тут еще крысы. Разве это не замечательно? Тарталья укладывает все мысли в голове и наконец-то нормально дышит. Он широко-широко улыбается, чувствуя себя заново собранным и правильным, и Чжунли понимает эти изменения. Они отстраняются и смотрят друг другу в глаза. — Я тоже люблю тебя, — хрипит Тарталья. — Я знаю, тебе нравится это слышать. Чжунли усмехается и целует его в висок. Может быть, когда Тарталья тоже будет еще не постаревшим занудным преподавателем у малолеток, он поймет, почему сейчас Чжунли так смешно. Но пока ему хватает того, что есть сейчас.