Сто лет и ещё один день

Кагыр сидит, вытянув по струнке усталую, натруженную спину, и смотрит на листья молодого дуба, мерно покачивающиеся у него над головой. Острый корень больно упирается в спину между лопатками через тонкий плащ. Обрубок сучка под затылком слегка сырой и шершавый, он царапает саднящую кожу. Противно звенит комар у самого уха. Но так даже лучше. Он переводит взгляд на белобрысую макушку, покоящуюся на его груди. Макушка мирно сопит и покряхтывает во сне. Кагыр давно уже отчаялся понять, что могло бы быть причиной этих звуков. Он знает только одно: он готов отдать без раздумья всё, чем он владеет, лишь бы сидеть целую вечность вот так, безмятежно вдыхая упоительно сладкий запах растрёпанных пепельных волос. Принц-консорт аккуратно наклоняется и оставляет невесомый поцелуй на смешно сморщившемся носике. Малыш в его руках недовольно кряхтит. Виковарец чертыхается сквозь зубы и замирает, стараясь больше не тревожить обманчиво безмятежный сон малютки. Помогает не очень.   - Сколько раз тебя предупреждала: он просыпается от любого шороха, - Цири легко опускается рядом, мимоходом заглянув в недовольно насупленное личико сына. - Впрочем, - продолжает она уже мягче, - спит он только у тебя на руках.   Кагыр замирает, перестаёт дышать, боясь спугнуть дивное видение. Это был первый раз когда его жена - ах, как много ядовитой иронии заключало для него это слово! - говорила с ним напрямую, без свидетелей и не в соответствии с этикетом. Даже когда родился маленький Эмгыр, виковарец удостоился лишь мимолётной усталой улыбки, лишь тени отблеска звёзд в полуприкрытых глазах. И сейчас он силится и не может унять дрожи в скрытых пелёнками пальцах. Он чувствует её мерное тёплое дыхание где-то у правого уха, и сердце его сжимается от сладости этой нежданной пытки. Сколько раз он воображал себе этот момент, сидя на широком подоконнике своей пустой спальни, вдыхая приторный аромат безмолвного сада, не отрывая глаз от спелых горошин южных звёзд, градом катящихся за тёмный горизонт. И вот теперь, когда она вновь так близко, что он отчётлива различает свежий запах её растрёпанных волос, он не смеет протянуть руку, чтобы коснуться бороздки шрама, ощутить его восхитительную неровность.   Цири неожиданно глубоко вздыхает и кладёт голову на плечо виковарца. Жар её белоснежной кожи жжёт его через лёгкую ткань плаща, и он шумно выдыхает, не в силах сдержать бешено колотящегося в груди сердца.   - Простишь ли ты меня когда-нибудь? - едва различает он тихое, только ему предназначенное. - Простишь ли, что я сделала нас всех заложниками этой золотой побрякушки у меня на голове?.. У меня не было другого выбора!..   - Тише, - Кагыр высвобождает руку из пелёнок и нежно касается щеки своей императрицы,  осторожно скользя по самой кромке шрама. Его голос хриплый, но твёрдый. - Нет темницы надёжнее, чем та, что мы создали сами. И только мы сами можем себя из неё освободить. Ты - моя свобода.   Цири шумно выдыхает, кладёт горячую дрожащую ладонь в приоткрытый ворот шёлковой рубахи, прямо поверх медальона с неугасимым нильфгаардским солнцем. Она медленно прикрывает глаза, силясь сдержать солоноватую огненную волну, жгущую веки изнутри. - А ты?.. - начинает было виковарец, и его встревоженный голос натужно хрипит. - Мне не за что тебя прощать, - торопливо перебивает Цири, запечатлев суматошный, но страстный поцелуй на его робко улыбающихся губах. Императрица великого Нильфгаарда смущенно улыбается и прижимается ближе к застывшему в нерешительности мужу. Кагыр же может думать только о том, что никогда не чувствовал такой лёгкости как теперь, ощущая тяжесть двух пепельных макушек на своём плече. Некоторые желания всё же имеют свойства исполняться.