Извинения.

***

      Сильная ноющая боль где-то под ребрами дает адреналина на побег. До люка остались считанные шаги, как что-то сильное ударяет в спину, заставляя бывшего наемника упасть на землю, застланную серой травой с алыми пятнами на ней. Тяжелое дыхание и стук сердца прерываются кашлем и напеванием какой-то незамысловатой мелодии, что преследует любой его кошмар наяву. Потрошитель берет выжившего за капюшон и по земле тащит к ракетному стулу, не обращая внимания ни на крики, ни на стучащий в голову здравый разум. Пока еще закрытый люк рядом, третий игрок только что вернулся в поместье. Так какой смысл сажать последнего на стул?

Хочется.

      Довольный смех убийцы сопровождает полет Наиба обратно к остальным. Поражение в лице четырех «устраненных кукол».

***

      Рука ложится на чужую голову, распуская тугой хвост на затылке, что все еще отзывается тупой болью. Наемник шипит, когда свежих ран касается ватка со спиртом, из-за чего извинений со стороны Джека лишь прибавляется, а касания становятся аккуратней и нежней. Джек был готов писать своему любимому в качестве извинений серенады, прозы, стихи или даже картины, но понимал, что тот их не примет. Наемник был простым человеком, он не требовал с него извинений и уж тем более подарков — это не его вина. Он прекрасно понимал, в чем дело, всегда пытался помочь хоть чем-то, дабы облегчить головные боли и нервные срывы, ведущие за собой разорванные холсты и чьи-то тела на игровом поле. Он принимал любое «прости», ведь понимал, что это помогает Джеку простить самого себя за все, что творит «Потрошитель».       Обработка и перевязка ран закончилась: на бинтах еще еле видны просачивающиеся капли крови, а головная боль потихоньку уходит, оставив дверь открытой — еще вернется, просто не сейчас. Голова наемника легко лежит на плече художника, вырисовывающего знакомую фигуру на потрепанных страницах ежедневника с кровавыми разводами по краям. Джек на мгновение прекращает рисовать, поворачиваясь к Наибу так, чтобы не потревожить, оставляет краткий поцелуй на макушке и пришептывает на ухо ласковые слова, дабы заглушить в голове столь навязчивый грубый голос, говорящий о своем величии. Лицо морщится от металлического запаха засыхающей под бинтами крови, а рука машинально проводит по одному из них, вызывая у наемника лишь легкий смешок. Они могут сидеть так часами, что, обычно, и делают, прерываясь на короткие разговоры и смех. Розы на подоконнике не зачахнут, пока в небольшой комнатушке каждый вечер звучат нежные слова любви. — Чаю? — Не откажусь.