Дотронуться до облаков

      Вы когда-нибудь задумывались о том, что у каждого человека совершенно разное стремление к своей мечте? Кто-то тихо представляет себе свое будущее, лёжа в кровати с наушниками, кто-то рассказывает всем о своей мечте, кто-то даже не пытается ничего предпринять, так как знает: это не имеет никакого практического смысла. А кто-то упорно ее добивается, но все равно терпит поражение. И такие люди по праву могут называться сломанными. Вот так. Это можно сравнить с подъёмом на гору. Ты через кровь и слёзы на щеках стараешься, забираешься на неё, но в последний момент, когда уже кажется, вот, все, до конца рукой подать! Только протяни, только один мизерный шаг остался. Но треклятый камень под ногой с громким, оглушительным хрустом срывается в бездну, унося с собой и человека. И перед своим падением в его голове набатом бьёт одна мысль. Мысль о том, что ты не смог. И становится настолько всё равно, что даже как-то и не страшно. Даже... интересно. А что, если бы я не стремится залезть на эту ебучую гору? А что, если в детстве я бы не прочитал ту интересную книжку про альпинизм? Ничего бы этого и не было. А потом удар, хруст костей и оглушительная тишина. Вот он, ты! Смотри на себя. Твоя мечта тебя и погубила.

***

      Утро Антона началось как обычно: в семь утра противно завизжал старенький будильник, звук которого был искажен, и из-за этого даже вставать было как-то легче. Появлялся стимул проснуться и вырубить эту шайтан-машину к чёртовой матери, пока не началась жесточайшая мигрень. Открыв глаза и нащупав на тумбочке около себя вышеупомянутую вещицу, тот звонко щёлкает пальцем по выключателю и специально опрокидывает часы циферблатом в поверхность тумбы, даже не желая смотреть на время. Шумно выдохнув заложенным из-за лёгкой простуды носом, парень потянулся и ощутил, как неприятно собралась под длинным телом простынь из-за его ночных кувырканий. Вот, ещё одна причина вылезти из под плена тёплого одеяла. На кухне стоял неприятный запах алкоголя, на что Шастун только презрительно закатил глаза: его отчим, скорее всего, снова бухает. Непонятно, почему Антон в свои семнадцать годиков с половиной до сих пор не съехал из этого блядюшника. Ежедневно, возвращаясь в восемь вечера с очередной тренировки, мальчик видел пьяные тела женщин и мужчин, которые спокойненько себе храпели на маленькой кухонке. Удивительно, но его никогда не трогали. Антон каждый раз внутри себя смеялся: они что, за своего его считают? Неужели изнуряющие занятия балетом сделали из него похожего на алкаша? Но вопрос сразу отпадал, как только он понимал, что, в общем-то, они и не замечают прихода Шастуна. Он слишком тих и быстро скрывается в темноте своей комнаты, закрыв дверь на хлипкий замок-щеколду.       От окна раздался резкий свист из-за особо сильного порыва ветра на улице, что заставила Антона выплыть из сонного состояния и из своих спутанных с утра мыслей. Откинув в сторону смявшееся одеяло, мальчик сел и, облокотившись руками в скрипучий каркас, спустил ноги с кровати. Стопы моментально обжег холодный деревянный пол, и Антон неприятно поморщился. Слишком уж ему не нравится это утро. Слишком уж.. странно он себя чувствует. Ему, так то, надо в школу собираться, но сейчас он способен лишь сонно смотреть в одну точку на полу, даже ни о чём не думая. С окна снова раздался свист, и мальчику пришлось всё же встать с насиженного места. Шастун снял телефон с зарядки и посмотрел на время. Часы с резко подсветившегося экрана показывали 7:08, но мальчик знал, что у него спешит на четыре минуты. Спокойно выдохнув, Тоша подошел к темному большому шкафу и открыл дверцу, осматривая свой достаточно скудный гардероб. Всего-то.. две рубашки, и то на какие-то мероприятия, несколько цветных и пара черных толстовок, классические брюки, которые по воспоминаниям Шаста были порваны где-то год назад, и три пары джинсов. На верхней полке валялись в одной куче несколько боксеров и носки: какие-то по отдельности, какие-то с дырками, но было и несколько целых пар, которые Антон оставил, так сказать, на чёрный день. На самой верхней полке стояла коробка, взглянув на которую Тоша улыбнулся: в ней лежала вся атрибутика для балета. Пуанты, ленты к ним, несколько трико, гетры и балетки. За коробкой лежало ещё много всякой атрибутики, но Антон редко что-то оттуда доставал. Откинув мысли, прикованные к сегодняшней тренировке, Шастун натянул носки с надписью "зож-пиздёж", впрыгнул в джинсы и надел толстовку, которая была очень даже свободна к телу. Антону это нравилось. Его комплексы по поводу своей действительно несуразной фигуры развеяли его сокомандники и сокомандницы, из них одна была его лучшей подругой: Ира. Антон пошёл в балет, потому что его отдала туда мама в семь лет. Там он был совсем новеньким, и к нему, такому зажатому и маленькому, подошла девочка, которой было девять. Она сразу же внушила ему, что никто его тут бить не будет и что на ошибках учатся, и Шастун тогда очень сильно расслабился и вжился в коллектив. Сначала, конечно, были серьёзные неудачи. На трудных элементах у него подгибались ноги и вот, он уже с болью в коленях лежал на холодном полу и слышал, как к нему подбегает Ира. Так было не раз и не два. Но мальчик упорно учился, под одобряющие взгляды и улыбки тренеров. Коллектив менялся, даже Ира могла уйти, когда Антону было четырнадцать. Тогда их команда была слишком большой, и тренеры думали, кого можно убрать из коллектива из слабых. Кузнецова случайно попала под раздачу. Возможно, это была ошибка, но Шастун тогда впервые увидел свою единственную подругу сломленной. После оглашения приговора, девочка, разрезая гробовую тишину зала своими спешными шагами, выбежала из помещения, а Антон, долго не думая, побежал следом, метая ненавидящие взгляды на взрослых, которые уже меняли свое решение. Тоша еще минут двадцать прижимал к себе девочку и гладил по ровной худой спине, позволяя Ире мочить его трико своими горькими слезами.       После непродолжительного скандала, Кузнецову оставили в коллективе и ребята продолжили радовать глаза тренеров своим дуэтом. Эта ситуация сплотила их и теперь все называли их чёрным и белым лебедем. Антон и Ира лишь смеялись с такого сравнения, но в глубине души они были очень горды за себя и за друг друга.       Так пролетели десять лет. Сейчас Шастуна и Иру связывают только дружеские отношения. Кузнецова как раз и помогла Антону справиться с комплексами по поводу своей фигуры. Год назад юноша стал замечать, что все мальчики в их команде выглядят здорово: подкачанные ноги и руки, пресс, мышцы. Антон.. А Антон отличался. Он каждый день смотрел на себя в зеркало и не понимал, почему он не может просто быть таким же. Мальчик всю жизнь был костлявым и каким-то.. угловатым. Ноги и руки спички, тонкая шея и неестественно впалый живот. Взглядывая на себя в раздевалке, Шастун невольно морщился. Ну что это такое...       В какой-то момент это заметила Кузнецова. Столько пылких речей Антон тогда выслушал... Словами и не передать. Ира распиналась как могла, махала руками и трогалатрогалатрогала. Трогала все его тело, да так нежно и бережно, обводя каждый изгиб, очерчивая талию тонкими пальчиками, щекоча спину, и оно будто ожило. Смогло докричаться до разума Шастуна, мол, я это часть тебя, дебил! Антон запомнит навсегда те слова благодарности, которые срывались с его уст. Вот она, настоящая дружба.       Схватив рюкзак с парой тетрадок и воткнув в уши наушники, Шастун тихо вышел из комнаты и проследовал по темному коридору до прихожей, выискивая в свою обувь наощупь. Надев свои потрепанные жизнью кроссовки, Антон натягивает ветровку и хлопает себя по карманам в поисках сигарет и еле работающей зажигалки. Ему бы купить новую, но зачем тратиться, если та ещё кое-как, но работает. Пальцы проворачивают холодный замок до заветного щелчка и в нос Антону бьёт запах типичного воронежского подъезда. Недовольно сморщив нос, Шаст вышел на лестничную клетку и, громко захлопнув за собой дверь, сбегает по лестнице со своего пятого этажа. По дороге он встречает свою соседку, тётю Свету. Женщина, конечно, хорошая, но со своими тараканами в голове. — Здравствуйте, тёть Свет, — хрипло здоровается мальчик. Всё же, это его первые слова за этот день. — Ох.. Здравствуй, Тош. В школу бежишь? А там дождик, осторожнее, а то простынешь. И так вон, хрипишь. Заходи вечерком на чай, я на рынке клубничных пряников накупила-а... — на этих словах желудок Антона неприятно прошибает спазм. Упс, кое-кто забыл покушать перед школой. — Хорошо, тёть Свет. Ну, я побежал. Спасибо за приглашение! — и убегает дальше, по пути вытягивая из помятой пачки Мальборо одну сигарету. Это были его любимые: с двумя кнопками. Ему прямо в кайф было лопать зубами эти кнопки и чувствовать сладкий привкус дыма на языке. И сейчас не исключение. С пятого щелчка зажигалкой, мальчику всё же удаётся поджечь ее кончик и сладко затянуться. Первая сигарета за день всегда дарит дрожащие руки и ватные ноги. Антон был к этому готов, поэтому снизил темп шага, смотря себе под ноги. Очередная глубокая затяжка, порция дыма в лёгких и долгожданное наслаждение. С его занятиями, вообще-то, курить нельзя было, но кого это волновало когда-то? Вот именно, что никого. Именно из-за этого Шастун даже ухом не ведёт, когда его кто-то случайно палит с сигаретой в потрескавшихся губах.       Через пару минут Антон чувствует, что его пальцы начинает мелко обжигать тлеющая сигарета. Он мелко улыбается и закатывает рукав. Его взору предстает множество кровавых точек, пузырьков от ожогов. Да, Антон тушит бычки себе о запястья. Впервые он это сделал, когда ему было четырнадцать. Он тогда просто подобрал с земли тлеющую сигарету и приложил к нежной коже на запястье. Его руку будто прошибло током и мальчик вскрикнул. Как же больно это было. Но вместе с этим.. так приятно ощущать, как всё его внутреннее и физическое состояние концентрируется на этом ожоге. И он стал продолжать. Никто даже и не замечал.. порезы заметить намного легче. Шастун признавать то, что он занимается селфхармом, не хотел. Это же совсем не то, для него селфхарм — это порезы на руках и бедрах. Так он себя убеждал. Он ведь психически здоров. Наверное...       В который раз кожу на предплечье обожгла боль. Сначала очень больно, потом место ожога сладко тянет, кожу стягивает, а ветер успокаивает ранку. И вот, затушенный бычок летит Шастуну под ноги, а сам мальчик опускает рукав обратно.       За углом уже виднеется школа. Антон ускоряет шаг, ведь уроки начинаются в пятнадцать минут девятого, а заход в школу заканчивается ровно в восемь. Оббежав все лужи, юноша вбегает в школу, врезаясь в кого-то пару раз и ловя злые взгляды, но игнорируя их. Проходит через охранника, который вновь спал на своем стуле, подперев уставшее морщинистое лицо кулаком. Стягивает ветровку, вешает в раздевалке на металлическую вешалку с облупленной синей краской. Выходит в фойе и шумно вздыхает.       Начинается новый день... Такой же, как и вчера.