Майор Гром и Золотая Молодёжь

      У Грома скоро начнёт дёргаться глаз. Выбеленный засранец бродит по отделу, как по дому, смотря на всё с видом "у меня туалет и то лучше". Игорь не спорит, хоромы у Гречкина, как античный храм, но вот сам он настоящий грех. Или наказание за грехи, раз достался Грому. — И-и... Ох, как неожиданно, Кирилл Гречкин, третий раз за неделю, парень, — тянет Цветков, заглядывая в папку, когда Гречкин разваливается на стуле перед ним. — что же на этот раз? Письки на стене Александринского? Или призыв к нудизму посреди улицы? Что у нас сегодня...       Гром сидит на своём месте и хмуро прислушивается к звонкому голосу коллеги. Кожей чувствует ухмылку Гречкина, но упорно не смотрит. Втыкает только в выключенный монитор, как в дело федерального уровня, но какой там... —...всего лишь громко матерился? И всё?! — Цветков неверяще вскидывает взгляд, оторвавшись от папки. — Не совсем, товарищ полицай, — усмехается Кирилл, откинувшись на спинку стула, — читай дальше, там интересно.       Костя Цветков бурчит что-то вроде: "с полицейскими на "Вы", я тебе не дружок", но вновь смотрит в дело, и, всхрюкнув, начинает смеяться так сильно, что лицо его краснеет до цвета спелого помидора. Гречкин сидит удивительно гордый собой. Опять выпендрился. Цветков стучит по столу, сгибаясь, а Кирилл лишь шире тянет лыбу, и Гром думает, а не закрыть ли его? Так, в целях профилактики, оставить с каким-нибудь бездомным на пару суток... — Ты серьёзно?! — Цветков выдавливает сквозь смех, и участок, вроде бы привыкший к такому, всё же поворачивается к столу Кости. Гром тоже. — Ну, раз я здесь, значит серьёзно, — хмыкнул Гречкин. Солнечные очки в полутемном участке он, видимо, снимать не собирался. — Ох, ну и выдумал же, жесть просто, — утирая слёзы с уголков глаз, выдохнул Цветков. Полицейский участок вновь зашуршал и зашумел. — Штраф? — уже привычно бросил Кирилл. Он надеялся, что уж в этот раз его примет сам Гром, но он здесь третий раз только за неделю, а Цветкова так вообще видит чаще своего отражения. И ни разу у Игоря не был. Ну, ничего, он парень настойчивый... — Штраф, штраф... — Костя ещё посмеивается, а Гречкин тянется к карману, но тут на плечо опускается тяжёлая рука. — Я этого забираю, — голос у Грома, как всегда жизнерадостный, аж холодом повеяло, — и никаких штрафов, он сюда, как на работу ходит, вот и посидит, как мы. — Э, Гром, подож-... — только возмущается Цветков, как из его рук выхватывают папку.       Игорь в неё даже не заглядывает, перехватывая крепче, и вздёргивает Гречкина на ноги: — Считай, это моё дело.       Кирилл идёт (волочется, еле поспевая) за ним, чуть не уссыкаясь от радости, но ещё держит себя в руках. Гром действительно повёл его к обезьянникам, и Гречкин залип на камерах, хмуря капризно нос от вида спящих на лавочках смердящих задержантов. Быть одним из них явно не хотелось. Кто-то громко всхрапнул, от чего Кирилл неприязненно передернулся, подняв взгляд на Грома, но Игорь потащил его дальше по коридору, впихнув внезапно в какую-то коморку. Кажется, он ударился о швабру. Щёлкнул выключатель, и стали видны какие-то полки со средствами чистки. — Ой, бля, — тихо зашипел он, снимая, наконец-то, очки, но Игорь припер его к стене, выбив воздух из груди, заставив парня приглушенно замычать и выронить из пальцев очки. — Ты что творишь? — голос Игоря звучал приятными раскатами и отдавался вибрацией внутри. — Я соскучился, — ухмыльнувшись, выдохнул Гречкин, прижавшись щекой к стене, глядя на Грома из-под ресниц.       Гром хочет многое сказать на такое кроткое заявление. Хочет, но слова застревают в горле, когда засранец вдруг прогибается, прижавшись задницей к его паху. — Неужели до дома не дотерпел? — голос, кажется, стал ещё ниже. Кирилл, чувствуя это, улыбается, потираясь о Грома. — Никак нет, товарищ полицай, — нахально тянет Гречкин, и Игорь сначала слышит вскрик, а потом чувствует жжение в собственной ладони, оставшейся на ягодице парня. — немного недемократично, честно говоря... — и вновь жмётся, вновь трется, как кот о ноги хозяина. — Хочешь по закону, будет по закону, — говорит Гром перед тем, как скрутить парню руки за спиной, надев на него наручники, и тот теряет опору, полностью привалившись к стене грудью. — А дальше? Неужели отправишь в клетку? — произносит на свой страх и риск, потому что от Грома всего можно ожидать, но вид у него самый храбрый.       Когда руки Игоря стягивают с него брюки, Кирилл облегчённо выдыхает, закусывая губу. Пальцы сходу проводят меж ягодиц, и Гром хмыкает, когда понимает, что пацан подготовился. — Презерватив и... Хм-м... — он выдыхает, когда волна мурашек прошлась по пояснице, — и смазка в кармане... Игорь не спешит. Он проводит подушечками пальцев вокруг мягких мышц, и вводит два пальца, заставив Гречкина тихо промычать что-то неразборчивое. Ощущения совсем другие и не похожи на то, когда он сам себя подготавливал. Но было ещё туго.       Игорь наклонился к карманам парня, и по пути цапнул зубами одну ягодицу, зарумянившуюся от лёгкого укуса. Он быстро обшарил карманы парня, и, достав всё, выпрямился. Ухватившись руками за бедра, он потянул Кирилла на себя, заставив того выставить зад. Опираться на стену стало ещё неудобнее, но Гром только усмехнулся на упрямое лицо Гречкина. Терпит, гордец, не жалуется. Лишь едва вздрогнул, когда прохладная смазка коснулась кожи, и он качнулся, расставив ноги шире. В этот раз Гром понежничал: вводя пальцы в парня, он другой рукой провел по его стоявшему члену, лаская головку. Тихий хриплый стон сорвался с покусанных красных губ, и Гром аккуратно задвигал пальцами, не убирая руку с члена, лаская обнаглевшего пацана с двух сторон. Когда тот готов был кончить, Игорь пережал его у основания и одновременно ввёл третий палец, почувствовав, как ритмично сжался парень внутри. Кирилл судорожно вздохнул, зажмурившись, и облизнулся: это только начало.       И оказался прав — больше поблажек не было. Гром принялся трахать парня пальцами, с сожалением зажимая его рот, потому что, видит Бог, стоны Кирилла это рай на земле. Рай для него. Приглушенное, рваное мычание было ничуть не хуже. Румяные щёки, сведенные брови и мокрые ресницы, из-под которых томно блестели глаза. Когда он ускорился, Гречкин замотал головой, прикусив руку Игоря, и тот замедлил движения, повернув лицо Кирилла за подбородок. — Я-я готов... — переводя дыхание, дрожаще проговорил Гречкин, но продолжал ожидающе поглядывать на Грома, то и дело облизывая губы, — Игорь... Поцелуй меня?... — вышло почти романтично, словно это должен быть их первый поцелуй.       Гром смотрит на него в ответ, чуть улыбаясь, и медленно вытаскивает пальцы. Отпускает лицо Гречкина, расстегивает ширинку, освобождая стоящий колом член, достаёт презерватив под его внимательным взглядом, разрывает упаковку и раскатывает по длине. Смазывает себя, и приставляет головку ко входу. Кирилл ждёт. Губы то прикусывает опять, то поджимает, чуть хмурится и дышит загнанно, когда Игорь толкается, входя в парня. Гречкин только жмурит обиженные глаза, и открывает рот в немом вскрике, а Гром ловит его губами, наконец целуя почти надувшегося парня. Сминает его губы своими, прикусывая, зализывая, и проникает языком в рот, одновременно с этим слитным толчком входя до конца. Он придерживает парня поперёк груди, и продолжает целовать, пока тот привыкает. Гром выходит немного, тут же толкаясь сильнее, вырывая рваный вздох из уст парня. — Для того, чтобы мы занялись любовными утехами, — начинает Игорь, крепко держа парня, и вновь двигая бёдрами, — вовсе не обязательно преступать закон.       Кирилл не отвечает, он вздыхает на каждом толчке, пока Гром движется так, чтобы он привык, но ему хочется другого. Он голоден. Игорь может говорить всё, что угодно, но где ж его ещё поймаешь, как не на работе? То-то, что нигде. Даже дома через раз, а то и через два, ночует. — Игорь, — выдыхает, томно так, с полустоном, что у Грома аж внутри всё сводит, — поживее никак? — вот тебе и романтика-эротика.       Гром усмехается, глядя на него, и не может наглядеться — хор-рош, засранец. — Потом жаловаться не будешь? — хмыкает, а у самого выдержка вся дрожит, потому что хочется уже, очень хочется поживее. — А когда я жаловался на такое? — слово «секс» у Кирилла в табу, когда он говорит об Игоре. Потому что сексом можно назвать всё, но он хочет верить, что у них что-то большее. И что-то большое толкнулось в него так, что весь воздух выбило.       Игорь хочет запрокинуть голову от того, как ему хорошо, но вид Кирилла перед ним ещё лучше, так что он смотрит, обнимает, касается и проводит руками по мягкой коже. Быстрые, жёсткие толчки буквально подбрасывают Гречкина, но он держится, лишь тихо скулит и постанывает, потому что надо быть потише, нельзя, чтобы их услышали... Красные щёки, взмокшие белобрысые пряди, а глаза — зелёные омуты. Попробуй не утонуть. «Топи, — думает Игорь, — топи меня в своих глазах, потому что это лучшее, что я видел.»       Гречкин загнанно (затраханно) дышит, грудь вздымается, а он умудряется подмахивать и тянуть дрожащую ухмылку от удовольствия. Руки затекли, но стоило ему пошевелить ими, как Гром отвесил увесистый шлепок по его ягодице, и дёрнул за руки, заставив прогнуться сильнее. — И это... Ха-а-х, всё? Всё, что ты можешь? — говорит, а сам еле на ногах стоит, чувствует, что уже близок, что кончит просто так, не прикасаясь к себе, только чувствуя Грома внутри. А Гром внутри него жуть, как хорош. — Довыеживаешься, Кирилл, дома мало не покажется, — только бросает Игорь, двинув резко бёдрами. Гречкин голову запрокидывает, мычит что-то, жмурится сильно-сильно и изо всех сил держится, чтобы не залить тут всё, потому что Гром движется так точно, так быстро, так сильно, что кажется будто он везде, и это так нравится Кириллу, что он даже готов забить на его работу на недолгое время, потому что искры перед глазами летят во все стороны. Игорь накрывает его рот ладонью, продолжая жёстко иметь парня сзади, когда видит, что он на грани, и угадывает: Кирилл что-то рвано пытается простонать, жмурится и сжимается до небесного света перед глазами, и дрожит, от накрывшего оргазма, а с члена нитью тянется вязкая сперма, капая на пол. Гром глубоко дышит, толкается ещё несколько раз, и спускает вслед за ним, приоткрыв рот в немом стоне. Выдыхает, и аккуратно выходит, тут же придержав сползающего парня. Гречкин переводит дыхание, устало, но удовлетворённо сводит брови, и улыбается почему-то. Не ухмылка, не усмешка, а улыбка. Светлая такая, яркая. Смотреть не насмотришься. Гром почти неосознанно улыбается в ответ. — Отпустишь, майор? — говорит сбивчиво, и взгляд так из-за плеча бросает. — Не-а, — усмехается Гром. Голос ниже, и так отдаётся переливами, что кажется будто внутри кот мурлычет. По крайней мере, у Кирилла. Гром стягивает презерватив, выбрасывает в контейнер и вжикает молнией на штанах. — Не отпущу, нарушитель. — Я... — Гречкин вдруг смущается, краснеет что ли, но щеки и так красные, взгляд опускает, ресницами хлопнув, — Я про наручники... А внутри как будто салют запустили, радости полные штаны, которые до сих пор у щиколоток болтаются. — А, — красноречие у Грома воистину великое, — точняк, — достаёт из кармана ключ, отстегивает наручники, и проводит по запястьям парня, разминая и поглаживая, будто извиняясь. — Да, всё нормально... — ещё сильнее смущается Гречкин, робко улыбаясь, и Гром тоже вдруг смутился. Но рук не убрал. Помог ему выпрямиться, и припёр опять к стене спиной, чтобы тот в себя пришёл, потом штаны ему поднял, даже застегнул сам. — Спасибо, — усмехается по-доброму Гречкин. — А ты что натворил-то? — вспоминает вдруг Игорь, и озирается в поисках папки с делом Гречкина, находя её на полке поверх контейнера с хлоркой. Тот вдруг тушуется, бурчит что-то и трёт шею, отворачиваясь. У Игоря вырвался тихий смешок, и он открыл папку, читая протокол. Смотрит неверяще, хлопает пару раз глазами, и перечитывает. Секунда тишины, две, Кирилл ждёт взрывного смеха и морщится заранее. — Ты... Правда? — спрашивает серьёзно, с искренним интересом, и заглядывает парню в лицо, поворачивая аккуратно за подбородок. — Ты свистнул сырки, а потом отдал их охраннику?... А матерился зачем? — Это не я был, — бурчит Кирилл, закатив глаза, — там какая-то мелкота стянула сырки, но видать испугалась и бросила на полпути, я просто отдал их охраннику. Но меня потащили в отдел, поэтому и отвел душу. — А в прошлый раз выбежал на дорогу, препятствуя движению, чтоб котёнка спасти? — хмыкает Гром, закрывая папку. Кирилл поджал губы, отвернулся, снова повернулся, опустил глаза и сказал тихо: — Утка... — Что? — переспрашивает Гром, не расслышав. — Там была мама-утка с... Детёнышами... — бормочет Кирилл, поднимая брови невинно так, мол, делов-то выбежать на дорогу из-за утки. — А если б сбили, Кирилл? — говорит серьёзно Игорь, но в сердце что-то трепещет от взгляда на такого Гречкина. — Так поэтому и выбежал, чтоб не сбили уток-то... — Я о тебе, дурень, — Гречкину прилетает несильно папкой по лбу. Тот пожимает плечами, усмехаясь: — Не сбили же. Гром закатывает глаза и качает головой. И где он так нагрешил? — Будь аккуратней, и чтоб больше без забегов на дорогах, понял? — сурово, не отвертишься. — Понял я, понял... — опять тушуется, но в душе как-то тепло становится. Волнуется за него Гром. Заботится. — Ну, пошли, дело закрыто, — вздыхает, ухмыляясь, Игорь. Ногой цепляет тряпку от швабры и мотает ботинком, подтирая за ними. Хоть не так заметно, что наследили. — А-... А ты долго сегодня? — словно между прочим спрашивает Кирилл, отлепляясь от облюбованной стены. Хорошая стена, надёжная, всегда поддержит, если вдруг что... — Я же говорю: дело закрыто. Сначала по шавухе, и домой, а? — говорит Игорь, сверяясь с часами, а Гречкин стоит и глаза у него, как ёлка на Рождество, так и искрят. Гром замечает, наклоняется к нему и целует неторопливо, нежно почти.       Цветков только успевает вздрогнуть, когда в урну рядом с его столом падает с шуршанием та самая папка на Кирилла Гречкина. Переводит взгляд на спину Игоря, который подталкивает Кирилла в спину и что-то говорит ему о самой вкусной шаурме в городе. — Ну-ну, посидел, как мы, значит...