Ментальная коррозия

Тело, лишенное чувств, такое несуразное. Изогнутое по частям, вялое, будто выдавленное из тюбика. – Прекрати стебаться, это больно, – парень хмурится, его английский, наверное, звучит не лучше, чем выглядит труп. – Я лишь пытаюсь доказать тебе, что в одной лодке для нас двоих мало места. Кому-то придётся прыгать. Какая незадача, ведь он не умеет плавать. Отчаянно хватаясь за выпирающие стенки лодки — плечи знакомого человека — он пытается совладать с подступающей тошнотой. Не каждый день увидишь в мясо уделанного сородича. Черт бы его побрал, даже имя не вспомнить. – Я все, это слишком, – брюнет отодвигается от тела, протягивая пакетик с уликами блондину, – ты у нас по части изощрённых пыток, давай, разруливай. Мерзкая погода безуспешно билась в двери ангара, пытаясь раздавить двух мужчин своим давлением. Дождь хлестал по стёклам, ветер выл и пробирался сквозь щели, обнажая свои тонкие лезвия: они впивались в кожу, и одному человеку это точно нравилось. – Лучевая кость... это что-то новое. – Чего ты там бормочешь? – Да так, – отрезает блондин, бросая короткую улыбку, – он какой-то неполноценный. Вот это замечание для того, кого в буквально смысле выпотрошили несколько минут назад. И как только они подоспели вовремя? Ни вызова по рации, ни каких-либо предупреждений. Тихое место на отшибе уж точно никому бы не сдалось для патруля. – Там какой-то человек с собаками, надо сматываться, – на одном дыхании произносит брюнет и натягивает маску на лицо. – Кто вообще в такую погоду выгуливает домашних животных, скажите на милость? – Это охотничья порода. Значит, точно по нашу душу, глаза у них светятся, аж сюда видно, – парень кашляет, пытаясь в пиджаке найти ингалятор, – черт... обронил. Блондин мешкается, топчется на месте, собирая все необходимое, потом резко хватает брюнета и тянет за собой. Повезло, что из ангара есть ещё один выход. Забравшись в машину, выжимает педаль сцепления, трогается с места и рвёт мотор в поисках ближайшего отеля. Дело не завершено, а круг подозреваемых все шире, но это совершенно неважно, сейчас главное не дать кое-кому отбросить коньки. – Ты дышишь? – Мм... – брюнет только сжимает губы, задерживая хоть какую-то часть дыхания, что сохранит ему жизнь на пару тройку минут. При разжатии произойдёт резкий выход воздуха, который поспособствует моментальному утяжелению грудной клетки. Лёгкие в такой момент наполняются пустотой и горят изнутри, игнорируя жизненно необходимую стимуляцию. Проще говоря, глубокая гипервентиляция редкая, но опасная штука. Блондин жмёт на тормоз, и автомобиль со скрежетом останавливается около дорогого отеля. Им снова повезло: оставаться в посредственном номере совершенно не хотелось. Да и умирать лучше в роскоши. Водитель за секунды преодолевает расстояние между машиной и стойкой регистрации, умоляя ресепшн поторопиться с выдачей ключей. Получив нужную связку, парень мило улыбается и направляется к лифту, крепко сжимая брюнета свободной рукой. Тот уже привык задерживать дыхание на нереальное для обычного человека количество времени. Хоть одна бы миссия, даже если случайная, закончилась целостностью обоих. Но как назло пули любого калибра просто обожали Атсуму, а Сакусе из раза в раз приходилось бороться со своими же легкими за такую хрупкую жизнь. Точнее, за возможность пожить ещё несколько часов. Психическое расстройство на этом фоне казалось вкусной забавой для шизофреников, только оба знали, что играть с этим далеко не весело. И, к сожалению, смертельно. – Дыши-дыши, все нормально. Я сейчас, – Мия осторожно уложил напарника на постель, в спешке открывая коробку с медикаментами, – да на кой хер им инвентаризация, если в этой чёрной дыре найти ничего нельзя! Психует. Психует, потому что самому страшно умирать. А что чувствует каждый такой раз Сакуса — даже богу неведомо. Ему не больно. Ему адски хочется сдохнуть. По горлу пробегается вибрация, отзеркаливая утробный звук, или же крик, о помощи. Киёми хочется сказать «быстрее, иначе костей не соберёшь», но за каждое слово он может заплатить высокую цену. Атсуму слишком долго возится с поиском нужных таблеток, краем уха улавливая скрипящий скулёж брюнета. Ему стоит признаться: это всегда заводит. До мурашек по коже, до дрожи в коленках как у восьмиклассника, который в тайне дрочит на какую-нибудь супермодель или учительницу английского, до кома в горле, когда вместо него хочется проглатывать другое. И это другое вот-вот превратится в груду костей, обмотанных кожей, если ему не удастся найти лекарство. Сакуса цепляется за одеяло, комкая шелковую ткань своими побелевшими пальцами, изо рта вырывается мучительный стон, жажда жить теряется с каждой секундой, и брюнет начинает закашливаться в безумной агонии. Проступивший на его лбу пот, должно признать, выглядит ещё сексуальнее, чем вся ситуация, к которой вечно привыкаешь заново. То он забудет ингалятор дома, то потеряет его где-то в середине миссии, то и вовсе вычеркнет его существование из жизни, когда целенаправленно попытается убить себя. Хуже не придумаешь, даже по отношению к самому себе томительная смерть — это полная херня. – Тсу... му... Мия оборачивается на хриплый голос и недовольно сдвигает брови, совершенно не разбирая, что там говорит его напарник. Но сил терпеть действительно больше нет. У обоих. Атсуму скидывает аптечку на пол, двигается к задыхающемуся брюнету и за шею тянет на себя, после целует: жадно и требовательно, вдыхая в него новую жизнь, не задумываясь о том, с какими последствиями придётся столкнуться из-за халатного отношения к здоровью другого человека. Сакуса конвульсивно дергается, теряя внутреннее равновесие, лёгкие продолжают выжигать все органы по соседству, пустота растёт и с каждой секундой заполняет собой нетронутое пространство. Каков оксюморон: пустота способна наполнять. Боль внутри разрастается бутоном, оголяя лепестки любимых цветов Мии — анемонов. На их языке они говорят об искренности и надежде. Они предлагают устроить праздник им обоим. И Атсуму, как обычно, не спросит Киёми об этом. Он сделает все сам. Сакуса из последних сил хрипло выдыхает в чужой рот, морщась от игнорирования собственной гигиены. Какая мерзость находиться в непростительно близком контакте с другим человеком, будучи при смерти. Умереть теперь хочется вдвойне. Брюнет снова дергается, выгибается в спине с характерным хрустом, но мужские руки крепкой хваткой удерживают его над кроватью, не давая разогнуться. Киёми стонет от невыносимой боли, которую жаждет прекратить. А затем удивляется тому, что все ещё жив. Мия проводит по позвоночнику задыхающегося партнера, по-детски пересчитывая проступающие косточки.

Раз, два, три

Четыре, пять, шесть

– Пере...

Семь, восемь, девять

– ...стань

Десять

– Мия... умоляю тебя Атсуму улыбается. Это, конечно, не совсем то, что ему хочется слышать, когда двое мужчин ерзают на постели, но вполне себе сносное. Парень достаёт из кармана таблетки, с тягучим ожиданием вскрывает упаковку и высыпает на ладонь две капсулы. – Дотянешься? Издевательский тон, что звучит хуже его обычного. Мия никогда не отличался человечностью и сочувствием. Он всех ненавидит. Даже себя. Сакуса с трудом приподнимается на локтях, открывает рот, пытаясь меньше дышать. С уголка губ стекает слюна, и Атсуму наклоняется, чтобы ее слизать. Брюнет закрывает глаза: от подобного рода вещей хочется быстрее задохнуться, а не тянуться к спасительным таблеткам. У Мии довольно мало терпения, поэтому, в конце концов, он заталкивает лекарство в чужую глотку и снова целует, уповая на то, что Киёми станет довольствоваться малым и попытается на сухую проглотить капсулы. Но он давится. И от нехватки воздуха на мгновение замирает, бледнея на глазах. Атсуму не прерывает поцелуй, проникая языком глубже, будто помогая протолкнуть мешающие медикаменты. Как только Сакуса теряет сознание, в слезах задохнувшись таблетками, которые, по идее, должны были его спасти, Мия отстраняется и без особого интереса оглядывает безмолвное тело брюнета. – К утру очнётся, – утверждает парень и усталым мешком ложится рядом, закрывая глаза. Ему эта схема знакома как никому другому.

*

Сакуса дергает плечом, сбрасывая чужую ладонь. Блондин не настаивает и отходит в сторону. Боль должна быть пережитым моментом, а не подавляющим лекарством. – Если ты не хочешь... – Вот уж тебе сейчас стоит заткнуться, – отрезает Киёми и направляет пистолет на девушку. Маленькая, хрупкая, с невероятно живой, но бледной тенью. Ей от силы лет 25, рыжие волосы струятся по белой блузке, улыбка блеклая, а взгляд слишком горячий. Огненный, пылающий. В ней бы раствориться как мальчишка, который ещё совершенно не знает о близости мужчины и женщины. О близости мужчины и... другого мужчины? Кто бы она ни была, ее руки запятнаны кровью, а имя уродливое, неровное, такое же, как тонкие мизинцы. – Говори честно, хотя это не про тебя. Что случилось на самом деле? Девушка усмехается. Сплевывает, нарушая общую картину «идеального» свидания с красивой фигуркой на шахматной доске. Ей так хотелось стать ферзем, но не каждой пешке это под силу. – Вы и так все знаете, вот только строите из себя наивных дураков. Аж тошно. Сакуса замахивается, бьет прикладом по женской щеке, наблюдая, как алеет след. Атсуму дергается: от жалости, от неприязни, от страха — он уверен, от всего сразу. – Кх... Сакуса Киёми. Человек с дефектными легкими. Как жаль, что они не заменили тебе... Выстрел. Безупречное отверстие во лбу кровоточит, окрашивая бетон каплями и рисуя узор сожаления и ненависти. Она была лучшей там, где другие не могли говорить. – Ты... что ты сделал? – Убил ее. – Блять, Сакуса, я не слепой. Зачем? Она ещё ничего не сказала. «Наоборот, она сказала слишком много» Киёми не отвечает, убирая пистолет в кобуру. Он безо всякой жалости смотрит в карие глаза и, задевая плечо напарника, направляется к выходу. Атсуму не знает, что опаснее: играть с огнём или быть партнером этого брюнета. Партнером во всех смыслах.

*

Альтернативная реальность такова, что в ней люди воплощают все то, что не удалось воплотить в основной. Только эта добавочная история никогда не станет ощутимой настолько, чтобы коснуться ее. Мия, к сожалению, это понимает, и в его настоящей реальности Сакуса все ещё жив. «Этот монстр все ещё жив» Парень сглатывает, прислоняется к холодной стене затылком, чтобы усмирить безумие, пробуждающееся ото сна. Как долго ему удастся сдерживать эти нечеловеческие порывы, он не знает, но если сильные эмоции способны рождать человека заново, значит способны и убивать. Быстрые шаги заставляют открыть глаза и поменять позу. Позволить себе расслабиться сейчас совершенно нельзя. – Какого черта произошло, Мия? – мужские руки хватают за плечи и начинают трясти. Атсуму терпит эти качели, оставляя взгляд хрустально чистым, неподвижным и безразличным. Как быстро он может становиться бездушным манекеном. – Отвечай! – Если вы хотите знать, мсье, то вам стоило бы спросить напрямую у вашего ручного пса. Или, мистер Ушиджима, вы больше не занимаетесь этим? Мия получает пощёчину за вольность. Подчиненные должны исполнять приказы, играть свою роль, а не выходить за сцену. – Чертовы рамки, Мия. Соблюдай их. Атсуму криво улыбается, он так ненавидит эту навязанную субординацию. И того, кто ее придумал тоже. Именно по этой причине запускается альтернативная реальность. Его личный рай, созданный двумя смелыми руками.

*

Утро выдалось тяжелым. Переплетенные пальцы онемели, от того боль казалась далёкой, чужой. Глаза не хотели открываться, они щипали, будто парень плакал всю ночь. А если это и было правдой, то он в любом случае ничего не помнил. Взгляд фокусируется на лежащем рядом блондине, и фрагменты воспоминания сами собой восстанавливают картину. Лучше бы это был дикий, неуравновешенный секс, чем то, что задумал его партнёр. Сакуса не питает к нему никаких чувств, но для Мии, кажется, не было никакой разницы. Подхваченный вирус, принявший форму гипервентиляции, — полбеды. Если Сакусе осталось жить всего день, Атсуму сократит это число до нескольких часов. И это просто потому, что он здесь хозяин, это его реальность. Пусть и ненастоящая, в ней он может быть тем, кем всегда хотел: лучше, умнее, на голову выше Киёми. Выиграть матч, который всегда проигрывал. Руки перехватывают горло: он снова задыхается, а ингалятора под рукой нет. Таблетки действуют как обезболивающее, снимают симптомы на пару мгновений, чтобы пациент смог хоть как-то дышать. Дьявольские вилы в жопу тому, кто из этой слабости делает аттракцион. – Ты проснулся. Из-за твоего дыхания совершенно невозможно спать, знаешь. Ночью ты был спокойнее, нужны таблетки? Или хочешь поговорить? «Ублюдок. Лучше убей меня» Сакуса мотает головой и уже с ненавистью, на которую раньше не был способен, смотрит в глаза блондина. Видит лёгкую улыбку, как эти уголки губ поднимаются вверх и сразу же опускаются. Как он только позволил этим губам прикасаться к себе?

*

Но основная реальность такова, что вот он — Киёми Сакуса, которого Мия зовёт монстром изо дня в день. Эти грезы и мечты были созданы под давлением и желанием быть таким же. Но Атсуму не смог стать даже подобием, он оставался собой и безнадежно влюблялся в своего напарника с сексуальной гипервентиляцией. И в этой реальности он переживает за Сакусу. В этой реальности Сакуса его главная проблема, которую решать он не хочет. Потому что зачем менять то, что тебя устраивает? Быть жертвой — пожалуйста, терпеть боль, подчиняться (только ему), делать вид, что тебе приятен каждый окурок, затушенный о кожу. Киёми не курит, но просит коллег передавать ему тлеющие сигареты. Плечо Атсуму усеяно ожогами и следами от зубов. Сакуса не трогает его как мужчина мужчину, но обожает кусать в знак протеста, несогласия или ненависти. Мия к этому привык настолько, что, наверное, смешал собственные чувства с этими жестами. Он приблизил их к любви, что было ошибкой. И когда Киёми сказал, что презирает его, это стало тяжелым ударом, который Атсуму вынес только благодаря своей привычной защитной реакции: циничному отношению ко всему, что происходит вокруг. Убитая девушка (виновность которой впоследствии была доказана) стала последним спусковым крючком, который поспособствовал развитию того пугающего монстра в самом парне. И пусть она была убийцей его брата, он бы пожелал оставить ее в живых, чтобы вечно издеваться над ее психикой. Сакуса же подарил ей освобождение. Без суда и следствия. Нарушив данное несколько лет назад обещание. Хочется вернуться обратно, но какой-то блок мешает. Назвать это возведённой стеной нельзя, поскольку никто не вызывался добровольцем на ее строительство. Но ощущение крепкой руки, сжимающей запястье, отвратительно и притягательно. Страдания порождают желания.

*

– Ты можешь идти, – Сакуса кивает на дверь, замечая, как его напарник будто рвётся заполнить недосказанное. Но Киёми совершенно все равно, слышать что-то от такого как Атсуму хочется в последнюю очередь. Мия ещё немного стоит на месте, рассматривая потолок и кусая губы. Это не любовь, глупо считать это чем-то настолько глубоким. Скорее просто уважение случайно подкрепилось восхищением и породило новое чувство: привязанность. Тягу к неизведанному, неприкасаемому, нетронутому. Сакуса в этом плане чист и безупречен, неогранённый алмаз, жаждущий найти своё предназначение. Но Атсуму так и не стал ювелиром-волонтером, который был бы способен работать с таким алмазом. У него было несколько вариантов, и он отмёл их все, просто потому, что «высокие чувства не имеют границ и прав на существование одновременно». Это парадоксальная реальность. Вторая по счёту, созданная Атсуму. Она же и последняя.

*

Разрозненное и скомканное мышление не даёт воссоздать полотно нечётких воспоминаний. Единого механизма больше не существует, и все, что остаётся, — это ненавистно любить его. Забывать, как он важен, чтобы напомнить себе, как важен ты сам. Выживать за счёт жизни другого. Мия может поклясться, когда он потерял брата, в нем перестало существовать что-то важное. Что-то помимо связи близнецов и прочей ереси, которую привыкли впаривать людям, потому что те парадоксально доверчивы. Атсуму никогда таким не был, поэтому так и не смог отыскать ответ. И самое странное, что, находясь рядом с Сакусой, он чувствовал это нечто потерянное или вовсе исчезнувшее. Словно парень был маяком для заблудшей души Атсуму. Но он это не воспринимал, или не хотел. Жестокость заливала глаза кровью, Киёми все чаще брал пистолет в руки и убивал, чтобы жить. Взывал к смерти по ночам, чтобы утром проснуться со старыми проблемами и нерешенными задачами. Незакрытое дело, что ждало его на работе, было таким же нетронутым, как кофемашина, подаренная коллегами на юбилей его рабочего стажа. Скинуться ума хватило, а узнать за годы совместных проектов, что Сакуса не пьёт кофе — это слишком. Люди делают приятно, чтобы понравиться, а не чтобы сделать приятно. Мия думал так же, когда Сакуса впервые толкнул его к стене и беззастенчиво пошарился в его брюках. Что он там хотел найти — неизвестно, но, кажется, парадокс как раз и заключался в том, что Киёми терпеть не может чужие прикосновения, но сам любит касаться. И только чуть позже, Атсуму понял, что парень не пытался ему понравиться, и сделать приятно тоже не намеревался. Это была обычная практика, экспедиция по чувствительным, выпирающим из боксеров бугоркам. Увенчалась ли она успехом? Ну, разумеется, Мия кончил почти сразу же, как замок его брюк перестал давить на ту часть тела, что почти всегда находилась под напряжением. Сакуса не был доволен проделанной работой, поэтому на этом все и закончилось. После в его глазах можно было встретить лишь презрение. В отчаянии Атсуму находил утешение, но когда веревка на шее оказалась слабо затянутой, и та просто выскочила из узла, сорвался крик. То самое отчаяние перестало быть чем-то отвлекающим или спасающим. Оно стало убийственно невыносимым. Настолько, что собственная попытка суицида казалась легким способом избежать пытки. Смелости переступить пропасть у Атсуму не хватило. Тогда он сознался. Выпалил все в одном, абсолютно бессвязном, предложении, глазами бегая по комнате и цепляясь за каждый угол, что казался интересным, как никогда. У Киёми хватило ума предложить парню выход. Выход из его номера. Финальным актом парадоксальной реальности стало удачное стечение обстоятельств, приведшее к самоубийству второго близнеца. В протоколе это получило название «ментальная коррозия».

*

– Она действительно убила моего брата? – Атсуму поджимает губы и старается не смотреть на напарника, что на этот раз был за рулем. Основная реальность страшна, ужасна и холодна. Мия ее ненавидит, не хочет возвращаться, но каждый раз со всем букетом своих проблем приходит именно к ней. Потому что безудержно влюблён в неё. Вернее в то, что именно в ней Сакуса такой, как хочется самому Атсуму. – Да, убила. Легко и не раздумывая, всадила две пули в рёбра и контрольную в голову. А потом вырезала на его теле послание тебе. – Что? Ты не показал. – Потому что ты бы заплакал. Блондин дергается от собственной слабости, вспоминая, сколько раз он так навзрыд разрывал нервную систему. Хрипел, как старый холодильник, выл, как волк, потерявший стаю, и без умолку просил бога вернуть все на свои места. Вернуть как было. Бог то ли был занят чем-то более увлекательным, то ли считал ситуацию совершенно безнадежной. Любая помощь для Мии в такие моменты казалась грубостью. Силы, прилагаемые для разрешения проблемы, он воспринимал как попытку заставить все забыть. Пережитую боль, неравное положение, гнусное преступление и потерю брата. В результате всей этой псевдоэйфории произошло наложение реальностей. Альтернативная и парадоксальная возникли одна за другой и в довольно короткий промежуток времени. В обеих реальностях был Сакуса, которого можно было сломать. И только в реальной он был сильным и стойким. Настолько, что любая буря обходила его стороной, он был воплощением идеального следователя, которого ждало ничтожное будущее в кресле прокурора, если бы тот сменил отрасль. Но вся эта человеческая шумиха и споры в суде явно не по душе самому Сакусе, он бы предпочёл мирно дожить свои года в удобном плетёном кресле, где-нибудь на юге Италии. – Ты прав, я бы действительно заплакал, – впервые Атсуму признаёт поражение. Из всех своих реальностей он выбирает основную: ту, которая не способна утешить ложными надеждами. Ему проще смириться со своей недееспособностью, нежели препираться с самим собой. Умалишенным его трудно назвать, хотя после потери близнеца ему все кажется немного иным. Да и тот факт, что он немного со странностями, его коллег совершенно не беспокоил. Они, скорее, стали ещё больше в нем заинтересованы. Поэтому Сакуса ненавидел каждого из них. Людям свойственно из болезни делать причуду. Превращать отклонение в эксцентричность. А также давать субъективную оценку суждениям друг друга. Мастера лжи и бесконечной лести. Для Киёми это хуже, чем свора микробов. – Мне остаться? – брюнет останавливает автомобиль около дома напарника и поворачивает ключ зажигания, глуша двигатель. – Нет, думаю, нам обоим нужно отдохнуть. Спасибо, что подбросил. Атсуму открывает дверь, осторожно и задумчиво выходит из машины и толкает дверцу, чтобы та закрылась. В последний момент его останавливают. Сакуса опускает окно со стороны пассажирского сидения. – Атсуму. – Да? – парень чуть наклоняется, чтобы видеть лицо собеседника. – Не умирай. Рёв мотора лихорадочно сливается с отзвуком в ушах, пока в висках пульсирует ток. Возможно, именно по этой причине реальностей было три. Потому что ни одна из них не станет удачной.