Слышишь ли ты, знаю ли я

Слышал ли ты хоть раз мои крики по ночам? Хотя, о чём это я — конечно слышал. Я не знаю, насколько они были ужасающими, но как только я открывал глаза, ты всегда был напуган. Ты старался не показывать этого и прижимал меня к себе, даже после того, как я переставал дрожать и цепляться за твою футболку. Твои сонные глаза всегда блестят влажным страхом, и мысленно я извиняюсь за доставленные неудобства — опять ты не выспишься. Опять мы не выспимся. Но ты никогда не жаловался, Фредди. Не жаловался, а просто успокаивал, забирался под моё одеяло, обнимал и спрашивал, остаться ли тебе рядом ещё ненадолго. — Всё хорошо. Но пальцы холодные и дрожат, и ты греешь их в своих руках, что ненамного теплее моих. Поскорее бы лето, чтобы стало тепло. Но только наступила осень. Про зиму мы стараемся не думать — как-нибудь справимся. Когда я просыпаюсь, выныривая благодаря тебе из кошмаров, в моей комнате всегда горит настольная лампа, которую ты включаешь, чтобы страхи отступали быстрее и ночной мрак не давил своей тяжестью. Эта лампа стояла в нашей общей комнате с самого детства, ты зачем-то откопал её в кладовой и поставил в моей комнате, аргументируя свой поступок тем, что так мне будет легче успокоиться. Спасибо. — Останься. Я прошу ещё ненадолго. Тогда ты укладываешь меня на подушку, ложишься рядом, и мы вспоминаем смешные истории из школьных переделок. Это успокаивает. Ненадолго — это примерно полчаса, ровно через полчаса мы оба начинаем зевать, снова проваливаясь в сон, и я смотрю на наручные часы, что лежат на тумбочке рядом с кроватью — время примерно полтретьего, как обычно. — Уже поздно. Иди к себе. Ты нехотя выбираешься из-под одеяла, мягко целуешь меня в лоб, улыбаешься и гладишь по волосам, желая спокойной ночи. Ты выключаешь лампу, потому что мы оба знаем — кошмаров этой ночью больше не будет. Выходя из комнаты, ты всегда не плотно закрываешь дверь. Я прикрываю глаза, вслушиваясь и знаю, что ещё пару минут ты стоишь в коридоре под дверью. — Спасибо, что присматриваешь за мной, Фредди.

***

Знаешь ли ты, что я слышу твои отчаянные крики по ночам? Хотя, о чём это я — конечно знаешь. Я слышал твои крики, от которых кровь в венах стынет, они разрывали ночную тишину, вырывая из сна, из дремоты, из раздумий, и я мчался сломя голову в твою комнату. А ещё я видел неистовую бездну пожирающую твоё тело, чувствовал под пальцами дрожащие плечи с хрустом надломленные судорогой, ловил руки отчаянно цепляющиеся за спасение или неистово бьющие о матрас пятки. Я неизменно успокаиваю тебя, обнимаю, глажу волосы, и мы смешно ёжимся вдвоём под твоим одеялом, но тебе навряд ли смешно. Ты напуган. Я знаю. — Всё хорошо. Я грею твои руки, а ты прячешь их в складках тёплого одеяла, и мечтаешь о лете. Хотя оно только недавно закончилось, и летом ты дрожал точно так же — ведь не в холоде дело. Но осенью дела обстоят ещё хуже. Что же мы будем делать с тобой зимой? В твоей комнате горит лампа, и ты смотришь на неё и на меня почти с благодарностью. Я отшучиваю что-то про спасительный маяк во тьме, а ты на полном серьёзе выдаёшь, что твой спасительный маяк это я, на что мне остаётся лишь поджать губы — будь это так, ты бы не кричал от кошмаров. Прости. — Останься. Ты просишь из раза в раз, но ворчишь недовольно, когда приходится вдвоём ютиться на узкой кровати. И ты вспоминаешь и рассказываешь мне смешные истории со школьных времен, я знаю — они успокаивают тебя, но иногда это ужасно скучно — я ведь тоже помню все эти истории. Да, мы много проказничали, но кошмарных ночей тоже было предостаточно — ты пересказал мне практически всю нашу жизнь. Спустя полчаса ты устало зеваешь и настаиваешь, чтобы я уходил спать в свою комнату. На часах почти полтретьего — как обычно. Вылезать из-под тёплого одеяла неохота, но целуя твой тёплый лоб, я замечаю, что комнату снова окутывает тьма — лампа погасла, и мы знаем, что кошмаров этой ночью больше не будет. Увидимся утром, Джордж. — Спокойной ночи. Я выхожу из твоей комнаты, но задерживаюсь на пару минут в коридоре, через узкую щель любуюсь твоей улыбкой и украдкой слышу слова благодарности. Ну а как же иначе — я не могу оставить тебя.

***

С наступлением следующей ночи, в единственной жилой комнате их с Фредом квартиры, Джордж зажигает настольную лампу, которая когда-то стояла в их общей комнате в Норе. Он с таким трудом отыскал её в кладовой, что счастью не было предела — вещица старая, потёртая, но она словно спасительный маяк была как в детстве, так и сейчас. Напротив его кровати стоит большое зеркало, и проходя мимо него, Джордж всегда бросает тихое: «Спокойной ночи, Фредди.» И ложится спать, чтобы через несколько часов ошалелыми, испуганными глазами, с собственным звенящим в ушах криком, уставиться в это самое зеркало, в глаза, точно такие же как у его Фреда, чтобы смотреть, как дрожат пальцы и обнимать себя за плечи, чтобы греть озябшие руки в складах одеяла и кутаться в него, дабы быстрее согреться в одиночестве. — Прости, Фредди, сегодня мне нечего тебе рассказать… Джордж смотрит на наручные часы на тумбочке — почти половина третьего ночи — как обычно. Это часы Фреда. И время на них никогда не изменится, сколько бы Джордж не рассказывал смешных историй. Он выключает лампу и обещает себе следующей кошмарной ночью рассказать Фреду совершенно новую историю из только своей жизни, чтобы тому не было скучно. Увидимся утром, Фредди. Потому что утром, первым делом, Джордж всегда смотрит в зеркало напротив.