Oh Lord

NF — Oh Lord

      Дже нервно постукивал по стакану, а я, заворожённая дура, смотрела, как капелька конденсата разбилась на две, столкнувшись с его указательным пальцем. Мы молчали. Нормальная ситуация: Дже всегда долго сдерживал себя, прежде чем начать говорить — без пауз, захлебываясь словами, срывая голос. Я же каждый раз боялась того, что он мне скажет. Это могла быть действительно пугающая вещь, как в тот раз, когда он рассказал мне о первой панической атаке, которая внезапно случилась с ним в такси, или история из разряда «Я снова проебался перед [место для имени]». Но больше всего я боялась слов, которые он никогда мне не скажет.       От этой мысли у меня внутри всё похолодело, будто я сама стала стаканом айс-американо, и я сделала большой глоток чая. Разумеется же, я обожгла всё нёбо и язык именно в тот момент, когда Дже спросил меня:       — Ты веришь в Бога, Луна?       Он не сразу поднял голову и не увидел, как я смахнула с глаз слёзы. От ожога женьшеневым улуном или Пак Джехёном? Не берусь ответить.       Когда Дже наконец-то посмотрел на меня, его встретил мой озадаченный взгляд. Шатен улыбнулся, тихо фыркнув:       — Удивил тебя, да? В следующий раз поговорим про мою ссору с Брайаном, обещаю. Но я действительно хочу знать.       Я всё ещё лупала глазами, судорожно соображая: какого чёрта, ради всего святого, ты хочешь услышать от меня? Темы религии и веры не были привычными для наших пятничных тусовок, и у меня не было ни намёка на то, что Дже счёл бы правильным ответом на свой вопрос. Часть меня ждала какого-то подвоха — чего-то, над чем громче всего потом смеялся бы сам Дже. Но куда громче говорила часть меня, верящая, что он хочет услышать… правду? Но какой была эта правда, я и сама не знала.       Поэтому несказанно удивилась, что выпалила «Да». Я никогда не говорила об этом вслух, и от этого я чувствовала себя очень странно.       А вот для Дже в моем ответе, казалось, не было ничего удивительного. Он сказал разве что:       — Слишком долго думала. Это же простой вопрос, на который можно ответить одним словом.       — Но в нём же нет ничего простого, — ко мне ненадолго вернулся дар речи, и я поспешила этим воспользоваться. — Разве ты смог бы сходу ответить, если бы я спросила тебя, веришь ли…       — Конечно, — перебил меня Дже, на секунду становясь самим собой в моменты горячих споров, — верю. Больше, чем во что-либо другое.       Я снова изумлённо посмотрела на него. Такого ответа я ожидала бы… честно говоря, от любого другого человека, только не от него. И всё же я тут же одернула себя: сколько раз зарекалась ничто и никого не судить однобоко, со своей позиции, никогда не зная полной картины, и снова почти попала в эту ловушку.       — Я думаю, ты счастливее меня, — осторожно сказала я, — ведь ты нашёл ответ, который я могу и не найти в этой жизни.       — Мне нравится, как осторожно ты намекнула на свою реинкарнацию, — на миг прищурился Дже, втянув через трубочку немного айс-американо. — Но ты ведь всё-таки сказала «да», а не «нет». Видимо, ты нашла ответ, просто ещё не до конца приняла его или не совсем продумала. И это нормально.       Я нервничала чуть ли не вдвое больше обычного (что грозило кризисом личности), потому что в этот раз совершенно не понимала, чего от меня хотел Дже. Не выслушать, не посетовать с ним на жизнь или на самого себя. Поговорить… о Боге?       — Почему ты вообще спросил меня об этом? — не выдержав, я наплевала на свою вечную невыносимую боязнь задать лишний вопрос.       Дже пожал плечами. При этом выражение его лица было предельно серьёзным, без единого указания на то, что я в ближайшее время окажусь посмешищем.       — Мне показалось, что ты меня поймёшь. Не думаю, что я кому-то ещё смог бы задать этот вопрос…       Приз «Как заставить меня влюбиться за семнадцать слов» достаётся Пак Джехёну и пополняет его и без того внушительную коллекцию.       — Тогда… тебе нужен нормальный ответ, да? — ничего странного, что мой голос так по-идиотски дрогнул после его последней фразы. Но сколько же в этом было смущения и самобичевания, которых Дже, как всегда, не заметил.       — Эй, ну почему сразу «нужен»? — засмеялся Джехён. — Строишь из меня диктатора, мы ведь просто болтаем.       «Болтаем». Ах, вот как называется моё аутодафе каждый раз, когда я оказываюсь с тобой наедине. Красиво.       — Ладно, мне теперь тоже интересно, — я соврала: меня съедало самое плохое предчувствие за последние годы, — дай мне пару минут, я подумаю.       — Okay.       Дже кивнул и даже отвернулся к окну, будто его профиль был способен помочь мне вести беседы на философские темы. Я удивилась, что он не потянулся к телефону, как любил делать в любую свободную секунду… конечно, не он один, но вряд ли действия другого человека могли обидеть меня сильнее.       Я машинально перевела взгляд на улицу: напротив кофейни стоял небольшой фургончик с пончиками, на который и смотрел Дже. Улыбчивый пожилой продавец почти наполовину вылез из своего окошка, чтобы взять у девочки лет пяти яркий контейнер. Рядом стояла мама девочки и снимала на телефон, как её дочка тыкает пальчиком в разные пончики, пытаясь сделать выбор. Дже широко улыбнулся, довольно хмыкнув. Вот уж не думала, что его сможет умилить ребёнок.       Я не знаю, что же таки сделала со мной эта маленькая девочка, которая никак не могла определиться, какой пончик ей хотелось больше всего. Но отчего-то при взгляде на нее я тут же поняла, почему у меня возникло такое нехорошее предчувствие, в спазме сжимающее все мышцы по очереди — начиная, конечно, дергающимся глазом.       — Я верю в Бога, но он меня за что-то наказывает. Нельзя считать правильным ответ, который приносит столько боли, — сказала я, понимая, что больше нет пути назад.       Дже тут же быстро отвернулся от окна и посмотрел на меня, как мне показалось, очень насторожено. Мы с ним так и не узнали, какой пончик выбрала та девчушка.       — Я думаю, у всех рано или поздно появляется такая мысль, — взвешивая каждое слово, сказал шатен, отставляя стакан с кофе чуть в сторону от себя.              Я покачала головой:              — Нет, думать — это другое. Я знаю, что меня за что-то наказывают, и очень жестоко. И я понимаю разницу. Это как… думать, что у тебя рак пищевода, когда просто чем-то подавился, или точно знать, что ты скоро умрёшь, потому что у тебя в руках уже есть медицинское заключение.       Мне мигом стало жарко, и тут я уже была уверена в том, что виноват совсем не чай. Я больше не сделала ни глотка. И не верила в то, что говорю всё это вслух. Дже тем временем запустил свою обычную программу поведения — начал думать, что сказал что-то не то.       — Эй, что с тобой? Ты в жизни так не разговаривала… — немного замявшись, он положил левую руку на стол и поманил меня пальцами, будто требуя что-то положить ему раскрытую ладонь.       — Что? — не поняла я, и Дже чуть выпрямил локоть.       — Руку дай. Ты трясешься так, что стол ходуном ходит.       Его голос звучал чуть приглушённо, а на лице застыла виноватая улыбка. И боже. Он протягивал мне руку.       Я осторожно коснулась пальцами ладони Дже и только тогда поняла, что он был прав: я действительно мелко дрожала всем телом. И чувствовала себя маленькой жалкой девчонкой, которой никто не купит вкусный пончик, потому что ее за что-то наказывает Бог. И его наказание — это длинные узкие ладони, которые были будто бы вдвое больше моих.       — Я не знаю, что там у тебя произошло, Луна, — Дже так мягко произнёс моё имя, что мне еще сильнее захотелось плакать, — но ты ведь понимаешь… Бог не волшебник, который может сделать твою жизнь хуже или лучше. Легко винить Его в том, что ты не можешь что-то исправить сам… может, Он и не при чём, м? Можем, мы сами справимся с этим?       Дже сказал «мы»? Мне было так трудно в это поверить, что я почти упустила продолжение его фразы:       — Я хотел обсудить мысль о том, что трудно отвечать на молитвы, когда никто не молится*, но, кажется, я случайно надавил тебе на больное место. Прости. Ты расскажешь мне, что случилось?       Я опустила голову и смотрела на руку Дже так, словно всё могло быть хорошо. Та часть меня, которая верила, что ему было интересно узнать меня лучше, и та, что боялась оказаться клоуном — они обе знали, что я больше никогда не буду держать его за руку. И всё-таки я не могла сосредоточиться на этом ощущении. Я уже тогда знала, что спустя пару дней буду помнить лишь то, что его ладонь — тёплая, а кожа — сухая, а спустя полгода в моей памяти останется только то, что это рукопожатие вообще было. И всё.       Но я всегда буду помнить, как Дже сказал «мы», говоря о нас. И я всегда буду помнить, как сама всё разрушила:       — Я не согласна, что никто не молится. Я молилась. И Бог меня услышал.       Неужели мы всё ещё говорим об этом вслух?       — Тогда почему ты… — начал Дже, и случилось невероятное. Я впервые его перебила. Я, так жадно хватающая каждое его слово, когда Дже ни разу этого не заметил.       — Почему я говорю, что Он меня наказывает? Потому что Он действительно услышал меня, — слёзы уже стояли у меня в глазах, и я не знала, что будет со мной, когда я договорю. — Я столько лет просила любви.       — Любви? — Дже наклонил голову, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я еще сильнее вжала голову в плечи и отвернулась. — Луна, что у тебя случилось?       — Ничего не случилось. Всё прекрасно, — моё «всё прекрасно» всегда было важным сигналом для Ликса, что я совсем не в порядке. Но откуда было знать об этом Дже, который не мог запомнить, когда у меня день рождения. — Я получила всё, что хотела. Каждый вечер я просила послать мне человека, в котором я буду видеть себя. Человека, чьей улыбкой я буду дышать больше, чем кислородом; от чьего смеха я буду наполняться энергией больше, чем от пищи. Человека, который скажет мне идти за ним на край света, и я пойду, потому что иначе нельзя. Я мечтала найти такого человека, и… Бог исполнил моё желание. Вот это и есть моё наказание.       Кажется, я никогда не говорила так много наедине с Дже. Обычно все наши разговоры вёл он, и я была ему благодарна за это. Зачем мне было что-то говорить, если мы так часто думали буквально одними и теми же словами?       Неужели ты не понимаешь?..       — Луна, почему же это наказание? Звучит так… красиво.       Нет, не понимаешь, Джехён. Ты ничего не понимаешь.       Я подняла голову и, предчувствуя непоправимый разлом души, посмотрела Дже прямо в глаза. Как-то внезапно я забыла про то, что видела его глаза уже бессчетное количество раз — я смотрела на него будто впервые. И никогда до этого он не казался мне таким красивым.       Не знаю, что Дже увидел в моих глазах, но его взгляд изменился: всего лишь на мгновение в них мелькнуло что-то похожее на узнавание. Похожая искорка зажигается, когда в толпе внезапно видишь старого друга.       Я коротко сжала руку Дже и совершенно по-детски представила, что эта искорка за мгновение успела перескочить от него ко мне. Если мне в этой жизни не суждено добиться чего-то выдающегося… пусть. Зато я буду носить в душе этот яркий огонёк как символ того, что он всё-таки понял.       — Потому что он никогда меня не полюбит.       Мое последнее слово повисло в воздухе, растягивая, а не сокращая расстояние между нами. Я, не зная, куда деться от боли и стыда, попыталась встать из-за стола, но Дже крепко держал меня за руку, не давая убежать сломя голову.       — Луна…       «Наверное, я никогда не смогу посмотреть ему в глаза», — подумала я и тут же перехватила взгляд Дже. Меня внезапно совсем не смущало то, что я совсем не поэтично плакала и едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. Дже было действительно жаль. Дже тоже было больно. Дже тоже было стыдно.       Но я-то до последнего надеялась, что увижу в его прекрасных глазах совсем другие чувства. Прекрасных глазах. I’m not fucking okay, Lix.       — Луна, я отношусь к тебе так хорошо, как умею, — голос парня немного подрагивал, а сам он поднялся на ноги вслед за мной. Как же мы, наверное, смешно выглядели. Мы. — Ты мне очень нравишься, и ты… дорога мне. А вот любить я так и не научился.       Но я знаю твои песни наизусть. Ёбаный ты лжец, Пак Джехён.       — Можно я уйду, Дже? — я сказала это так тихо, что сама едва услышала.       Но Дже — чёртов музыкант, и у него всё прекрасно со слухом. Он не стал останавливать меня и тут же отпустил руку. Я почти слепо пошарила в поисках рюкзака, схватила его и пальто и быстро вышла на улицу, пытаясь одеться на ходу, не попадая рукой в рукав и плача так, что на меня тут же начали оборачиваться прохожие.       Я знала, что Дже говорил мне правду. Он не умел врать и действительно верил в то, что Бог не посылает любовь в наказание. А ещё он действительно не мог ответить на мои чувства и… вероятно, у нас с ним разные небеса и разные Боги, потому что я была его подругой, а он для себя всегда был самым обычным парнем. В принципе, я тоже считала себя самой обычной на свете.       А вот Пак Джехён стал для меня раем и адом.