Лепестками ромашки

Когда-то очень-очень давно, когда Кэйя был совсем еще ребенком, теплыми летними вечерами, его матушка гадала ему на лепестках только расцветшей ромашки. Она заботливо гладила его по голове, целовала в лоб, а потом продолжала гадание. В пелене прожитых лет и потерянного детства Кэйя совсем забыл мать и ее мягкие черты, однако эту детскую забаву он прекрасно помнит и по сей день. Отлично вспоминается въедливый запах пыльцы, которая, совершенно естественно, размазывалась маленьким ребенком по лицу, и позже начинались горячие слезы из-за того, что она неудачно попала в глаза. Юный капитан кавалерии печально улыбается, крутя в руках маленькую травинку. Он безучастно сорвал ее и теперь она больше никогда не будет расти там, где было ей положено; почти как он сам когда-то. Воспоминания неприятно завораживают его, гложут и мучают. Хочется забыться. Осознание потерянного прошлого всегда больно бьет по чувствам. Кэйя пытается усмирить желание закрыть лицо руками; это означало бы его полную смиренность. Раннее утро приятно встречает нежданного гостя — еще негреющие лучи утреннего июньского солнца в приветствии выглядывают из-за безразличных крыш мондштадтских домиков, которые чересчур тесно примыкают друг к другу. Для обычных горожан и бардов, которые по своему обыкновению прожигают себя по вечерам в мотовстве и пьянстве — еще слишком рано; для рабочих крестьян, которые уже давно за стенами города работают на его облагораживание — уже слишком поздно. Улицы пусты — все лавочки закрыты. Совсем тихо. Кэйя почти слышит шум своего сердца, перебиваемый воркованием голубей. Маленький столик, возле Кошкиного Хвоста, стал довольно неплохим прибежищем для нескольких минут рефлексии и самообмана. Юноша уже давно привык так спонтанно предаваться убаюкивающим волнам ностальгии и тоске по потерянному, позже коря себя за это. — Не ожидал тебя встретить тут, — голос Дилюка кажется ему смутным, совершенно неожиданным. Он стоит, держа спину как всегда прямо, около невысокого заборчика, опираясь на него руками. Его лицо находится почти на уровне лица сидящего Кэйи. А капитан кавалерии и не думал, что обычная завязка диалога, может спровоцировать в тихом океане его спокойствия неприятные волны, щекочущие сущность. Что слова сами собой потеряются, а мысли разбегутся по потерянным уголкам. Кажется, Дилюк сам удивлен своей инициативностью. — Или ты и вовсе не ложился? Кэйя расцветает, приобретая нужный ритм диалога, в голове уже подстраивая его под себя. — Отнюдь нет, как мне и предписано, я состою на службе — мне не пристало валятся в кровати вплоть до полудня. Дилюк почти жмурится от чрезмерно сладких речей «брата». Они его раздражают ровно так же, как и ежедневное лицемерие юноши. Хозяин таверны вглядывается в безнадежно запрятанное от настоящих чувств лицо Кэйи. Как всегда — безмятежно прекрасно. Его уже тошнит от напускной идеальности рыцаря; хочется сломать ее, собственноручно смыть обман и наконец, любоваться искреннему безобразию души, которое окажется чище любой маски. — Присаживайся, — Кэйя толкает ногой хлипкий стул, стоящий напротив, по другую сторону стола, так, что он едва не упал. Дилюк молча проходит к уготовленному для него месту, сам не понимая зачем. Наверное, сам уже устал от бесконечных догонялок с ним. Эти глупые словесные перепалки, которые самозабвенно, но тем и верно, убивали уверенность друг друга в том, что когда-нибудь их отношения станут приближенными к слову «нормально». Когда-нибудь может наступить прямо сейчас, лишь бы вера была. — А ты чего так рано? — капитан кавалерии совершенно не искал взгляда своего собеседника, совсем наоборот — он все так же рассматривает пожухшую травинку, будто та несомненно должна обладать чем-то особенным. Почему-то ему сейчас совсем не хочется смотреть на Дилюка, не хочется сталкиваться с ним взглядом, чтобы в итоге отвести его первым. На удивление диалог идет незамысловато и спокойно. Он не пропитан неприятной потерей комфорта. Дилюк почти поверил, что разговор походит на дружеский. — Мне стало скучно, — юноша без утаенного смысла и подтекста говорит очень прямо. Дилюк всегда такой. Кэйя знал, что ответ будет честным; испытывает такие же чувства, которые бывают по приезде после долгого отсутствия дома. Он хорошо его знает — это греет. Молчат. Не страшно, это почему-то сейчас не пугает. Теперь иначе. — Хочешь, погадаю? — Кэйя улыбается так, как не улыбался очень давно. Дилюк не верит ни себе, ни реальности. Вспоминаются далекие дни детства, когда, ласкаясь под моросящим дождиком, теплыми лучами солнца и родительской любовью, наивные ребятишки носились по саду винокурни, сбивая пятки. Смеялись, любили и верили. Срывали все цветы в отцовском саду, резали нежные ладони высокой осокой и пачкали липким соком одуванчиков; валялись в пушистом сене и смотрели на высокое небо, жмурясь от яркого света. Ладошки пахли пыльцой хрустальных бабочек, ловили летающий пух от цветущих деревьев. Ярко и тепло. Потеряно давно. — Давай, — Дилюк подпирает голову руками. Замечает — глаза у Кэйи блестят. Хочется согласиться еще одну тысячу раз, лишь бы счастливый блеск не покидал глаз юноши, оставляя место скучающему и пустому безразличию. Рыцарь нагибается к траве, находит цветок сахарок, расстраивается, что в Мондштадте не растут ромашки. Отрывает маленькие лепесточки, выкладывая их на дно фарфоровой чашки. — Давай мне руки, — юный капитан кавалерии говорит так уверенно, что у Дилюка и мысли не возникает перечить. Он сам по себе протягивает ему руки, прежде чем успевает осознать абсурдность ситуации. Перчатки у Кэйи мягче, чем он думал, кожа приятно трется об ткань, пальцы чутко придерживают его ладони. Можно было подумать, что в этом детском ритуале была доля мистики и важности. И вся гребаная проблема в том, что Дилюк почему-то безоговорочно в это верит. Верит, что это действительно важно, верит, что все по-настоящему, что все по-прежнему. Ему нравится ощущать свои ладони в ладонях Кэйи, ему нравится чувствовать запах оторванных лепестков, ему нравится находиться здесь и сейчас. — Подумай о чем-то важном или дорогом, — голос собеседника вкрадчивый, убаюкивающий и внимательный. Его хочется слушать, но звучная речь теряется в тишине раньше, чем Дилюк успевает понять это желание. Мысли хозяина таверны сами собой натыкаются на констатацию того, что нынче Кэйя красив иначе. Он как античный идеал — далек и холоден, но так обворожителен. Будто с икон списан. Теперь в голову лезут воспоминания о том, как Кэйя уже однажды делал нечто подобное в детстве. Тогда они сидели прямо под балкончиком отца, затаившись от прислуги. Толком ничего не вышло, зато Дилюк точно помнит, как мальчишка сдул все лепестки прямо ему в лицо. Забавно. Он почти ощутил тот цветочный аромат, который тогда преследовал его. Дилюк смягчается. Его тело дышит спокойной юностью, улыбка слегка касается губ. Кэйя думает, как подольше бы посидеть так, когда вокруг никого, только он и причина его вероятного тихого счастья. Сердце бешено бьется — он не слышит птиц, только себя и свою кричащую душу. Вспоминает, что гадать то он и не умеет. Та часть, как матушка именно гадала, безвозвратно затерялась в небытие. Смелый дурак, что может быть страшнее. Он неожиданно, но аккуратно отпускает руки Дилюка, ловя его спутанный взгляд. Юноша вертит чашку, прикрыв верх рукой. Высыпает нежные лепесточки на руку и переводит взгляд на «брата». — Готов? Вопрос был чем-то обязательным. Почему? Ответ не смог бы дать ни один из них. Однако одно его существование уже окрашивало его в неоспоримую важность. Дилюк не знает, готов ли он, потому что то, что он чувствует крайне сложно привести в порядок, как и мысли. Все сыпется из рук, он не понимает, что ответить. Обескураженно кивает. Кэйя довольно улыбнувшись сдувает лепесточки в лицо Дилюка. Внезапный легкий порыв ветра подхватил их, раздувая вокруг и подчиняя теплому потоку. Совсем как в детстве. Дилюк будто слышит, как бьется хрусталь. Кэйя тихо смеется. Так искренне, что плакать хочется. В потоке желтоватых лепестков он словно замечает того резвого мальчишку с винокурни, который заливисто смеется, веря в хорошее будущее и жизнь в целом. Он, прикрыв глаза, ярко демонстрирует свою любовь, свое желание быть рядом и быть принятым, закрашенную смехом. Дилюк закрывает лицо руками, чтобы Кэйя не увидел как блестят его глаза от наступающих слез. Теперь все иначе. Теперь совсем так, как было очень давно. — Дурак, — шепчет Дилюк, чувствуя, как завтрашний день окрашивается в счастливое будущее