sometimes

— Я вижу кошмары. И иногда… — Что происходит? — Они становятся реальными. Напряженная тишина повисает пеленой в воздухе — руку протяни и коснуться сможешь. Сжать в кулак. Провести пальцами напряженными по невидимым нитям вверх-вниз. Раздавираздавираздави. — Сереж. Что ты видишь? — Тебя. И статуи, безмолвно рушащие тишину, ослепляющие идеалом красоты и хранящие обет молчания. Холодным мрамором в серых стенах отливающие, неживые совсем, смотрят осуждающе из углов кабинета. Да тут все неживое, такое тихое и серое, что было страшно. Боттичелли на стене, Фемида слепая и молчаливая, призраком за стеклом витрины стоящая. Осколки с грохотом разлетаются в стороны. Глушат. Рыжие волосы закрывают лицо в мнимой попытке спастись от самого себя, но его же отражение лишь убирает челку. Грубая ткань перчатки касается лица, холодом обдает. Но щека полыхает, как от удара — обманчиво-нежно, до боли и жжения на мраморной коже. Золото глаз своих-чужих смотрит уверенно, выжидающе. Затаился, молчит, острый подбородок в пальцах сжав. До синяков, цепко-крепко, не пуская. Не разрешая. Ослушаться Сергей и не может, и смотрит затравленно. Лишь бы не в золотую радужку, лишь бы не в зрачки-бездны, лишь бы не на собственное и перекошенное от чего-то лицо. Лишь бы не в правду, туда, где все полыхает оранжевым. И рыжина эта, ржаво-багровая, из головы его же выползла, в черноту обратившись. Некогда яркая, светящаяся изнутри. Олег ее так любил, руками легко путал огонь на голове, а внутри нее — гасил молоком топленым и чаем горячим, шарфом своим тушил. И как ни бывало. Ни следа не осталось — Сережа и рад был думать, что кошмар детства им и остался, что ничего не вылезет. Но бесов собственных похоронить можно лишь в одной с собой же могиле. — Олег… — Хватит. Никакого Олега здесь нет. Да и не было никогда. Умри, если меня не любишь. И в глазах это читается без лишних слов. Сережа воздух пересушенными губами хватает, зябко себя за плечи обнимает, почти больно. Оглядывается, судорожно, нервно. Обнимает себя не он, а Птица. В детстве это выглядело даже почти заботливо, на грани. Встать и рухнуть на подкосившихся коленях, туда, на пепелище у берега моря. Чтобы не видеть, чтобы не слышать крика — собственного и чужого, где четыре голоса в один слились. Чтобы тех мальчишек не помнить, испуганные глаза напротив, и собачий лай на всю окраину. Чтобы не видеть, как Фемида над Питером рыдает кроваво-красным, и как весы в ее руках качаются пустыми чашами на обжигающем ветру. — Мы становимся одним целым. В постели жарко до невыносимости, и Разумовский подскакивает, задыхаясь. Давится собственным криком, отчаянно-хриплым, и горло саднит невыносимо. Руки ходуном ходят, но прекращайистерить их приходится убрать обратно под одеяло, чтобы ткань мягкую сжать до побелевших костяшек. Тошнило. Рвать физически нечем, в желудке только и плещутся, что желчь с водой и концентрированным страхом. — Сереж, все в порядке? Ты кричал. В комнату заходят, и Разумовский давит вскрик, зажав себе рот руками и зажмурившись. Ну же, ты ведь не Олег, ты такой нереальный, что больно где-то под ребрами становится. Тянет мерзко, болезненно выжигает холодом на костях — лжец, лжец, лжец. — Тебя нет… — Я ж прямо перед тобой стою, Сереж. Вот он я, как это — нет? Тебе снова кошмары снятся, ну же. Посмотри на меня. Давай, сердечко, посмотри на меня. Руки у него почему-то теплые, хоть и грубоватые, с натертыми за годы мозолями. Почему-то родные. Почему-то эти прикосновения кажутся такими реальными, что крыша Сережи беспечно съезжает. Но он позволяет себе слабость, хоть на секунду можно. Ничего ведь не случится, если он всего разочек поверит? Ничего ведь не случится, если он позволит себе коснуться чужого лица в ответ и подцепить тонкими пальцами кулон. Знакомый такой, сам же дарил еще в детдоме, а Волков — дурак — носил его не снимая, только шнурок покрепче купил, плетеный и кожаный, черный, прочный. Сережа тогда его за шнурок этот чертов притянул, непозволительно близко, так, чтобы дыхание чужое с собственным смешать. Волков подался вперед. Все случилось быстро, и никто ничего объяснять не хотел. Идиоты, и первый раз что-то поняли. Что-то, что глубоко прячется и до боли и нежности сердца сжимает. Что-то, пахнущее мылом, карамелью, зубной пастой и волковым куревом. Что-то родное. — Сережа. Посмотри на меня. Разумовский кусает губы, но смотрит, правда старается — сложно взгляд не спрятать. Не разрыдаться, позорно — почему ты такая тряпка, взрослый ведь парень, а плачешь как девчонка. Но на него смотрит радужка голубая, как небо — без намека на золото даже совсем глубоко. Слишком идеально для маскировки, слишком теплый взгляд для вечно холодного… его самого. — Тебя нет. — Я здесь, Разумовский. Обещал ведь больше не пропадать никуда, забыл? — Нет здесь тебя. Точнее его. Да никого из вас нет, я просто повернулся, просто слетел с катушек — как все слетают… — Сережа. Лицо обхватывают, и подбородок сжимают. Почему-то не так, как в тот раз. Почему-то мягко, не причиняя боли. И в голове воспоминания роем копятся, выплывают из самых дальних углов. Детдом старый, универ, Олег с его вечно спокойным лицом и сигаретой в зубах. Расставание, проводы в армию — поцелуй в аэропорту соленый от слез и крови на прокушенных губах, тесная кабинка, стон-крик и «я вернусь, Сереж, я обещаю тебе. Ты не забывай меня только, рыжий, я к тебе как только контракт закончу». Разумовский — идиот — верит, верит как себе. Волков отдает свою кофту, оставляет на шее синяк малиновый зубами и уходит прочь, за стеклянные огромные двери в огромном аэропорту. Сережа смотрит вслед, сжимая край еще теплой кофты побелевшими пальцами. Глотает слезы, уходит молча, и навсегда удаляет номер телефона Волкова. Только из памяти стереть не может, даже при всем желании. Он эти цифры чертовы себе на корке мозга ножом вывел, запомнил как код от собственной жизни. Потому что номер, кофта и смятая пачка отвратительных сигарет — все, что у него осталось от Олега, от его небесных глаз и горячих рук. А потом он, Волков, его в дверях собственного кабинета ловит. Ломает к чертовой матери рукав тяжелого костюма, разбивает костяную маску и стекло витрины, вышвыривает огненный баллончик с горючим в окно — внизу грохочет взрыв, но здание не страдает — колба разлетается еще в воздухе, сработав от хватки Олега. — Докажи мне. Заставь меня поверить. Умоляю. Волков смотрит с сожалением и за шкирку к себе тянет, на себя, буквально усаживая рядом. Обнимает порывисто. Поясница и ребра болью отдают, но так правильно, что кислород заменяют на необходимое тепло. Сережу прорывает, рвет изнутри, слезы щеки кислотой жгут. Олег стирает заботливо как умеет, прижимает крепче и ровным голосом рассказывает все в тысячный раз. Про то, как из Сирии сорвался, про то, как доказал невиновность Разумовского — в суде почти глаза Справедливому выцарапал, но добился повторного слушания. Упек Грома в дурку, потому что ни Дубина, ни Пчелкиной и не существовало никогда. Потому что безумцы они все, поголовно, и потому что Сережа меньшее из двух зол. Хотя будь он большим, все равно Волков выбрал бы огненную бестию, рыжину эту чертову, запах спичек и пластика на руках, и теплую газировку на столе. Потому что кто, если не он? И потому что Птица от Сережи никогда не отстанет, никогда не прекратит попытки побороть более слабую личность. Считая его слабым, если говорить точнее. Но лишь Олег знал, насколько Разумовский силен. Этот мальчишка из детдома с нежной любовью к эпохе возрождения и пицце с ананасами, к теплой ванильной газировке и вишневому Эклипсу, к горячей ванне и тирамису. Потому что Сережа — его Сережа — не тот, кто Питер спалил. Потому что этот мальчишка с кулаками готов кинуться за справедливость, но до этого миллион раз предложит мягкую альтернативу. Потому что Сережа не чертова Птица, не сумасшедший вовсе, пусть и любовь их слегка больна. Потому что от Сережи пахнет чем-то настолько теплым и уютным, что закаленное армией сердце сжимается в истоме. — Веришь? — Верю. Голос дрожит, что-то на грани слышимости шепчет на ухо — Волков вслушивается покорно, не позволяя кошмарам утянуть обратно. Проблеск разума в синих уставших глазах — Разумовский точно пойдет на поправку, и хоть он не болен вовсе для Олега — ему плохо. — Я тебе помогу, во всем помогу. — Останься со мной. Не хочу заснуть и… — Сереж. Что ты видишь? — Тебя.