Однажды в Майами

Всё началось в Майами, когда Ринтаро создавал новый эскиз в своём тату-салоне, арендованном на последние деньги. Руки, как всегда в чёрных чернилах; костяшки пальцев заклеены пластырями. Перед ним сидел молодой человек и просил набить на грудь татуировку с надписью не совсем соответствующую взрослому, психологически устойчивому человеку. И в общем, человеку адекватному. — Пожалуйста, «Мой брат гондон». Вот сюда. И тычет себе в голую загорелую грудь с полной серьезностью, уверенностью выбранным решением. А потом добавляет: — И вокруг можно такие же розы, как у вас на запястьях. Чтобы красиво было. Суна косится на свои руки. Две переплетающиеся между собой розы, украшенные продолговатыми листьями; а вокруг пузыри воздуха, как назвал их сам Суна. Он набил её ещё в шестнадцать, когда не искал смысла жизни, а ждал только секса и подходящий шампунь для своих волос в супермаркете за углом. Она не первая, но Суна до сих пор помнит её историю. Розы колючие — как его душа, а воздух в полёте — жизнь, которую он выдыхает вместе с дымом от сигарет. — Я заплачу вам пятьсот баксов, если мне понравится. Суна ведёт плечом, и из-под ресниц смотрит на мужчину, сидящего напротив него на кресле клиентов. Тот, кажется, только с Саут-Бич: разгорячённый, загорелый, потный. Гулять по пляжам Майами Ринтаро не любил, только если по вечерам — на закате там безумно красиво, хоть и людно. Он часто бывает на Лиммусе, играет с местными стариками в волейбол. Мужчина перед ним кажется вполне разумным, умным человеком, но Ринтаро не понимал, что творится у него в голове. Либо под наркотой, либо просто придурок. Суне не нравятся оба варианта. И не сдерживается от вопроса: — Вы уверены? Это ведь на всю жизнь, — Суна зачёсывает чёлку назад, открывая вид на высокий лоб, и прикрывает глаза. Заебался. Устал. Жарко. За окном, наверное, под тридцать пять. Мужчина усмехается и нагибается к Ринтаро, чтобы взглянуть на него поближе. — Парень, я плачу́ — ты делаешь. Работай как следует. Ринтаро на это заявление внутри себя возмущается, сжимает ручку в руке сильнее, отворачивается. Ублюдок, а таких Суна ненавидел больше всего. А последующие слова посетителя его добивают. — Шлюхи на Сан-Хосе постарательнее будут. Ринтаро никогда не умел ругаться, и в очередной раз отворачивается и обиженно закусывает губу. Нахал. Суне не впервой слышать оскорбления в свою сторону, он привык закрывать на всё глаза и показывать в спины обидчиков фак. В этом городе случалось и не такое, ко всему со временем привыкаешь. Но мужчина перед ним какой-то особенный, смотря на него, глаза закрывать не хочется. И Суна смотрит: пристально, едко, жарче, чем песок в голубой лагуне. — Я не работаю с такими заказами, — Ринтаро хочет побыть сучкой, такое он любил и пользовался. Повыпендриваться, а потом всё равно сдаться — его жизненный принцип. Мужчина хмурится и цокает языком, а потом суёт руку в карман шорт и достаёт бумажник. — Пятьсот мало? Тысячи хватит? И кидает грёбаные тысячу зелёных по сто. На Ринтаро смотрит десять Бенджаминов Франклинов, но он от них отворачивается, и продолжает косить под строптивую сучку. Знаете, ему эта роль чертовски идёт. — Я не шлюха с Сан-Хосе, чтобы меня купить. И поправляет волосы, как ёбаная дешёвая сука. Тысяча это хорошо, он сможет заплатить за аренду. Но не сейчас. Не сейчас. Мужчина на удивление усмехается и опирается локтями об стол, чтобы смотреть прямо в глаза Ринтаро. В его серых глазах — непредсказуемый азарт, и Суна странно вздагивает, когда клиент начинает говорить. Они будто за покером, а у Суны всего лишь стрит. Мужчина открывает ему стрит-флеш. — Те проститутки брали две штуки за один отсос. Чтобы вставить нужно было выбросить все пять. — То есть, я даже не стою шлюхи? — Суна усмехается, и отражает игривую улыбку мужчины. — Такие сучки, как ты, даже за сотку в постель не прыгнут. Проверено и доказано, — мужчина смеётся и неоднозначно осматривает Ринтаро сверху вниз. По всему телу Суны рисунки из чёрных чернил, прочерченные иглой. На тонких запястьях вьются розы и пропадают в огне и цунами. На плечах китайские надписи и окровавленные катаны. Майка без рукавов и глубоким вырезом позволяет осмотреть его татуированную грудь: букеты пионов и много-много дождя. На шее у него созвездия: кажется рыбы и пегаса. — Осаму Мия. Суна подозрительно щурится и по привычке дёргает кольца-серёжки на проколотых ушах. — Не вижу смысла называть своё имя. Осаму усмехается и подпирает голову кулаком, облизывает губы и смотрит в раскосые глаза Суны. У Ринтаро глаза зелёные, как весна, но в Майами весны не бывает — тут круглый год лето. Осаму они возбуждают, как следственное дело по распространению кокаина и ограблению местного мака. — Шлюхи пользуются псевдонимами? Попробуй. Суна подозрительно на него ведётся, и пьянеет, будто выпил большой лог-айленд. От Осаму пахнет травой, кажется, по пути он скурил целый косяк. Суне хотелось бы покурить с ним с одной сигареты. На нижней полке у него лежит пачка Винсента. Хочется прикурить безумно. — Ваши шлюхи остались в Сан-Хосе, — Ринтаро складывает руки на груди, гладит пальчиком розы и кислород. — А я частный работник корпорации, порядочный и добросовестный гражданин. — И именно поэтому у тебя пушка под столом? — Мия улыбается, и глаз отвести не может от ухмылки Ринтаро. Красивая. Возбуждающая. Её хочется поцеловать. — Пушка есть в любом общественном месте в США, у меня есть лицензия на неё, — на второй нижней полке его стола лежит новенький глок. — Один:один. Так за сколько я смогу снять тебя, принцесса? Суна ещё играет свою роль, но ломаться начал уже тогда, когда этот парень снял свою футболку. А это было после трёх секунд его пребывания здесь. Он борется с желанием сдаться за один бакс и встать на колени. — Не вижу здесь принца, чтобы быть принцессой, — в горле растёт ком возбуждения, когда мужчина встаёт со своего места и садится на край стола. Теперь он смотрит сверху вниз на непозволительно близком расстоянии от его рук. И у Ринтаро уже стоит. — Может я и не похож на принца, но у меня есть лаферрари. Хочешь покататься? Лаферрари — не жигуль, и Ринтаро готов говорить. Сучку играть всё сложнее, когда не умеешь скрывать свои желания. — За сколько? — Тату. Отсос. Свидание. И Ринтаро ничего не остаётся, как встать с места и прошептать между их губами. — Давай сразу секс. За мои услуги не нужно платить пять косарей. Осаму этот вариант устраивает больше всего. — Учти: я всегда сверху. — А я всегда снизу, — Ринтаро улыбается, и садится обратно, когда Осаму потянулся к его губам. Всё-таки сучка, и Осаму это нравится до потери рассудка. Брать таких длинноногих брюнеток — в его стиле, когда Тцуму дерут точно такие же длинноногие сучки. Кажется, у них один типаж, и это чертовски мерзко. — Так «Мой брат гондон» и розы? — переспрашивает Ринтаро с ухмылкой и надевает латексные чёрные перчатки поверх пластырей и роз с кислородными шариками. Осаму задыхается. — Верно, — Осаму смотрит на свою оголённую грудь, и усмехается. — Этот уёбок набил себе точно такую же пару дней назад, когда мы были в Бостоне. Только вокруг летают сраные бабочки. Кажется, эта семейка ведёт сумасшедшую жизнь. А Ринтаро только вчера набивал морды малолеткам, которые врубили Элвиса под его окнами в три тридцать утра. — Ваш брат идиот, — заключает Суна. — Вот-вот, а я про что! — Осаму одобряюще закивал головой и хотел сказать что-то ещё, но Суна продолжил: — А вы ещё больший идиот. Осаму замолчал, но не выказал никакого недовольства и упрямо посмотрел на Суну. — Эй, принцесса, у меня есть феррари, а этот дебил недавно разбил своё ламбо. Тебе достался лучший. Ринтаро готовит рабочее место, и лишь посмеивается. — Учитывая то, что вы повторяете друг за другом, ваш феррари долго не проживёт. Суна садится напротив Осаму и натягивает медицинскую маску на нос, мелькнув хитрым взглядом на расслабленного мужчину перед собой. Он берёт в руку ручку, протирает место над правым соском мужчины салфетками, и впервые жизни чувствует, как дрожат пальцы. Он — тату-мастер, и руки у него не дрожали никогда. Кожа Мии горячая, даже сквозь перчатки Суна чувствует, как они плавятся. В горле мигом пересыхает, а в помещении становится ужасно жарко. Хоть работает кондиционер; за спиной стоит вентилятор. Ринтаро сходит с ума. — Эй, принцесса, — Осаму откидывается на стуле и касается ладонью лица Суны, оттягивает маску. — Не дрожи так, будто тебя сзади ебут. Мне советовали тебя, как лучшего тату-мастера в округе. Не разочаруй. — А вы перестаньте распускать руки, — Ринтаро откидывает его руку, и возвращает на место маску, выдыхает. Чертовски хочется пить. И что-нибудь за 15% спирта. — Давай уже на ты. — А давай я уже побыстрее закончу это дерьмо, — Ринтаро бесится, но заводится лишь от того, как Осаму смотрит на него: с предвкушением, горячее, чем лавовая магма в Сан-Педро. Он раздевает его глазами, а на Ринтаро лишь майка и чертовски короткие шорты. — Так не терпится прыгнуть мне на член? Ринтаро пишет надпись, выводит букву «Г» и подушечками пальцев касается упругой, накаченной груди. Чертовски, чертовски сложно сидеть на месте. А когда Осаму касается пальцами плеч, щекочет вдоль острых, как бритва, ключиц и останавливается на шее, Суна выдыхает и криво пишет «д». Твою мать, как же он задолбался. Как же, блядь, он хочет, чтобы его выебали по самые гланды. — Я не могу работать, когда ты трогаешь меня, — Суна отворачивается от его горячих рук, краснеет, а в ответ видит лишь похотливые глаза, застеленные возбуждённой поволокой. Ублюдок. — Ты же лучший, попробуй, — Осаму цепляет его подбородок и поднимает его глаза на себя, облизывается. — Или настолько трубы горят? Ринтаро впивается в него взглядом, незаметно сжимая край своей футболки, и сглатывает застрявший в горле ком. Секса у него не было давно, и при виде настолько сексуального мужчины, у него дрожат коленки, а ноги сами собой раздвигаются. Хочется его безумно. Чтобы целовал, ласкал грудь, сжимал бёдра, вбивался внутрь. Грубо. Без остановки. До самого рассвета. И сейчас ему ничего не остаётся, как рассеянно моргать и пугливо сжимать плечо Осаму, растерянно кивнув. — Хочешь, чтобы я выдрал тебя, как последнюю блядь? Снова кивок, и Осаму кажется, что видит в этих глазах мольбу. — Я люблю громко, будешь кричать для меня? Ринтаро не может остановиться и кивает-кивает-кивает, ведя руками вдоль крепких рук мужчины. Маска мешает облизнуть губы, но он всё равно это делает, и замечает затуманенный взгляд Осаму. Тот как-то неуверенно дёргается под распаренным взглядом Суны, и с нетерпением срывает маску с лица Ринтаро. — Ты по-блядски красивый, принцесса, знал? Осаму зажимает рукой его челюсть и силой притягивает к себе, чтобы поцеловать. Ринтаро жмурится, и со стоном податливо льнёт к нему, впиваясь короткими ногтями в его широкие плечи. Осаму горячий, и под ним Суна сгорает, как свеча, как малиновый закат над Атлантическим океаном. Язык Мии такой же настойчивый, как и он сам, целует, мажет по зубам, облизывает. Кажется, целовался он много, и языком владеет просто волшебно, от чего Суна сразу же теряется и забывается, не успевая отвечать на столь страстный поцелуй. А руки Осаму просто без дела не лежат, а вычерчивают памятные татуировки по его бокам, под потной майкой, запоминая каждый изгиб красивого тела. Ринтаро хочется без остатка, на сидениях своей феррари или в постели Изабеллы. «Изабелла» — его красавица яхта, с подписью самого Питбуля на карме. — Хочешь, чтобы я взял тебя здесь, или всё же у меня? — Осаму отрывается от его губ, ведёт ими по румяной щеке, наслаждается запахом Суны. — Ринтаро? Суна вздрагивает от своего имени, но Осаму не позволяет ему отодвинуться. — Откуда ты знаешь моё имя? — Я же говорил, что тебя мне рекомендовали. Как видишь, я сделал правильный выбор, что пришёл сюда, — Осаму усмехается, и целует его в кончик губ. И не сдерживается, впивается в подставленные губы по новой. Ведь Ринтаро с румянцем на щеках просто очарователен. Но Суна отталкивает его и вытирает губы, усмехаясь. — Сначала тату. Осаму скучающе присвистнул. — Сколько ещё? — Минут сорок. — За тридцать сможешь справиться? — Если закроешь рот на эти тридцать минут, то вполне. Осаму довольно улыбается и замолкает. А Суна уже предвкушает, как будет встречать рассвет на задних сидениях феррари. ° ° ° Но Осаму привозит его к океану, к малиновому и лавандовому, с удаляющимися катерами и яхтами на горизонте. А перед ним белоснежная яхта, с золотой надписью «Изабелла», качающаяся на розовых волнах. Осаму держит его за талию и показывает ключи. — Как тебе моя детка? Ты покатался на моей младшей дочурке, сейчас перед тобой старшая, какую предпочитаешь? — Осаму гладит его татуированные локти, и отмечает, что хочет себе тоже что-нибудь на всю руку. — Я не прочь и с двумя, — Ринтаро усмехается и смотрит в глаза Осаму, в которых цветёт закат, который бывает только на берегах Майами. В Флориде Суна вырос, но такого заката он никогда не видал: безумно яркого, обжигающего, желанного до каждой косточки в груди. — Брата я звать не буду, — хмуро говорит Мия, и ведёт Ринтаро на палубу. — Я не собираюсь делиться с ним такой красотой. — Яхтой? Она и правда бомбезная, — Суна касается её стен, не замечая, как глаза Осаму мысленно касаются также его. — Теперь у меня есть кое-что покруче яхты, — Осаму усмехается и берёт за руку Суну, теряется в огоньках от заката, которые запутались в весенних глазах этого парня. От этого Ринтаро становится неописуемо тепло внутри. Не жарко — именно тепло. А потом они спускаются вниз, в спальню, где по словам Осаму недавно спали две милые уругвайки, которых они взяли собой из Монтевидео. Сегодня утром Мия их выгнал, потому что они достали раскидывать свои трусы по комнатам его Изабеллы. Ринтаро посмеялся и высказал сочувствие, и сказал, что всегда раскидывает своё бельё по квартире. А Осаму ответил: — Здесь ты одежду носить не будешь. А потом он пихает Суну к стене и снимает с него футболку, оставляя её у входа в спальню. Они целуются вязко, мокро, долго, от чего Ринтаро плавится, как мороженое на пляже, растекается лужей у ног Осаму. И он больше ничего не хочет, кроме этого человека, кроме этой грёбаной яхты и заката, проникающего в спальню через окна. Они целуются так, будто знакомы тысячу лет, знают каждый чувствительный участок кожи друг друга и слова, которые подействуют на них, как красный цвет на быка. Ринтаро любит целоваться до безумия, а Осаму любит целовать. А очень сильно именно его. — Я говорил, что ты чертовски красивый? Осаму снимает с себя футболку, прижимается голым торсом к Суне и шепчет бесконечно нежные вещи. Ринтаро в нём сокрушается, как кубики льда в бокале с мохито, утопает, как будто заплыл за буйки. — Кажется... да, — Ринтаро задыхается, когда Осаму целует его шею, пишет на ней губами красные синяки поверх нататуированных созвездий. — Тогда я повторю ещё раз, — Осаму поднимается губами обратно к его губам, и оставляет короткий поцелуй. — Ты очень красивый. А потом Суна уже лежит на белых простынях. Внизу живота тянет непосильно, когда Осаму сдирает с него одежду, и как обещал кидает куда попало. Он перед ним голый, весь покрытый проколами и татуировками. У него пирсинг на пупке и на правом соске. И Осаму, как остервенелый кидается сначала на соски: целует, мнёт, лижет, а Ринтаро уже не в себе. Выгибаясь навстречу мягким губам, Суна даже не заметил, как начал просить большего. А Осаму, будто, только этого и ждал. — В какой позе тебе нравится больше всего? — В миссионерской, — Ринтаро усмехается и обнимает руками Осаму. — Отличный выбор. Осаму достаёт смазку, ленту презервативов, и Ринтаро уже надоело ждать. — Справишься с растяжкой сам, я боюсь, что сорвусь, — Осаму печально улыбается и кидает смазку Суне, который легко её ловит. Хорошо, окей, ты сам это сказал. И Ринтаро, блядь, садится прямо на бёдра Осаму, заводя руку за спину. — Тогда лежи и смотри, — Ринтаро был сукой, и всегда ей оставался. Он растягивает себя сам под пристальный, разгорячённый взгляд Осаму, слегка откидывая голову в бок. Суна был красивым до чёртиков, каждый чёрный узор на его теле смотрелся, как икона, как гравюры на стенах храмов. Он слегка постанывал, едва касаясь внутри себя простаты, и отводил взгляд, когда Осаму заглядывался на него до мурашек. Пальцы проникали глубоко, растягивая тугие стеночки, подготавливали проход для дальнейшего вхождения. Ринтаро не терпелось, он ёрзал на чужих бёдрах, желая к себе прикоснуться. Но перед Осаму это делать нельзя — даст по рукам. — Бля-ядь, — Осаму прикрывает глаза рукой, не в силах смотреть на то, как Ринтаро трахает себя пальцами. У него стоит колом уже с первой минуты их знакомства, и это, вашу ж мать, просто невыносимо. — Потерпи ещё чуть-чуть, — Суна с такой реакции усмехается и ложится телом на Осаму, чтобы в полной мере прочувствовать его возбуждение. — Я почти... Осаму убирает руку с лица и встречается с хитрыми, как у лиса, глазами Ринтаро, не в силах противостоять его обаянию. Он жёстко сминает в своих руках ягодицы парня, впиваясь в его мокрый рот ярым поцелуем. Суна просто прекрасен, когда находится на пределе и подрагивает в его руках. Его хочется сожрать и снюхать, как кокаин. Его хочется так сильно, как не хотелось никого прежде. Осаму резко переворачивает их и подминает под себя Суну, прижимая его руки к белым подушкам. Суна раскрасневшийся, мокрый, усталый, и Осаму, блядь, больше держать себя в руках не может. — Ты будешь кричать от моего члена, — Осаму его целует цепко, грубо, и от такого напора Ринтаро смущается сильнее и сводит коленки. — Не сдерживай себя и отдайся мне. — Подаришь мне кольцо с бриллиантами? — Суна заметил, как действует его улыбка на этого человека, и снова в ней расплывается. — Выберешь самые большие. Будешь перед подружками хвастаться. Осаму раскатывает по члену презерватив и раздвигает ноги Ринтаро, сгибая их и закидывая себе на плечи. Между ними пару сантиметров, и в этих сантиметрах Осаму забывается, как от голубой водки, которую он попробовал в Мексике. Ему дурно, и жарко, и хочется целовать эти прелестные губы. А потом Суна кричит, стонет и просит, и Осаму думает, что это лучшая музыка для его ушей. Лучше Элвиса, лучше Шакиры. Он входит в него чётко, быстро, не давая тому сделать и глотка воздуха. Он, как чёртовый робот, выбивает из него всё живое, словно работает на батарейках. Осаму любит быстро, и не щадит тело перед собой, вгоняя член на всю длину, каждый раз проезжаясь по чувствительному месту внутри. А Суна не знает, как набрать кислорода в горло. Он сжимает простыни в своих руках, закатывая глаза уже не от сарказма, а от наслаждения, накатывающего на него волнами, будто прибой. И качает его на волнах, перед заходящим солнцем, будто он потерявшаяся доска для сёрфинга. И жарко, и душно, и мокро. И Ринтаро в этом экзотическом коктейле растворяется, как меф из дешёвого клуба. Хочется нюхнуть, или хотя бы остановиться на перекур. Но Осаму трахает его, как ёбаный терминатор. — Я снял тебя до рассвета, но могу я оставить тебя подольше? Осаму переключается на равномерные толчки, давая отдышаться Ринтаро, и вытирает пот со лба. Даже вечером в Майами просто жара. — Тогда я хочу к своим бриллиантам крутую тачку. — Я куплю тебе две. — И яхту? Осаму усмехается: — А жопа не слипнется? — Боишься, что не сможешь войти? Осаму ставит его в колено-локтевую и прижимается грудью к его татуированной спине. — Два:один, принцесса, — подмигивает, и каюта вновь наполняется криками и сладкими стонами. Осаму грёбаный зверь, думает Ринтаро, когда сидит на палубе «Изабеллы» с Винсентом между пальцами. Он голый, затраханный, а море окрашивается в красный. И как ни странно, Ринтаро ещё никогда не чувствовал себя таким счастливым, когда видел человека, у которого на груди написанно «Мой брат гондон», а вокруг розы, снятые с его запястьев.

The End.