Пигмалионизм

      Он запутался. В момент, когда смотрел на постамент гео архонта, осознал, насколько далеко привели его новые, спутанные мысли о собственных чувствах.       Не то чтобы он был из тех, кто обычно делает на своих чувствах упор. Они скорее тяготят рвущееся навстречу свершениям юношеское сердце. К тому же, он привык принимать важнейшие решения, с которыми было связано его будущее, достаточно быстро. Его жизнь сама не позволяла тратить лишнее время на раздумья. И он ни разу не ошибался, когда делал выбор. Но, почему-то, в этот раз не оставалось ничего, кроме углубленного самоанализа. Он к этому не привык. Причина заполонила его мысли незаметно, стремительно, охватила разум настолько крепко, что это лишило Чайльда сна.       Он был обязан расставить точки. То тепло, что разливалось в его груди каждый раз, когда он проводил время с консультантом Ваншена, он объяснял комфортом и едва ли признавал как платоническую привязанность. Волнение, что испытывал каждый раз, в ожидании новой встречи, легко оправдывалось ожиданием увлекательного общения с собеседником, равных которому он до сих пор не встречал.       В какой момент ситуация так усложнилась? Возможно, стоило им обоим пережить инцидент, в котором раскрылась истинная личность человека, к которому Чайльд успел привязаться?       Он с самого начала видел в янтарных глазах решительность и стойкость в принятии решений, присущую лишь настоящим воинам. Чайльд не мог его не уважать. Так много встало на свои места в один момент. Казалось, ему претит подлость, но сам он был хорош, а потому не потребовалось много времени, чтобы рассудить ситуацию. Он не из тех, кто стал бы тратить время на обиды, когда дело касалось его задетой гордости – решением всегда была хорошая битва.       Чайльд представить себе не мог, чем закончится то, что они наконец скрестят свои оружия. Ему казалось, многое вернется на круги своя. Никак не усложнится. Тем не менее, сказывалась неопытность, когда дело касалось осознания чувств. И даже большего. Влечения.       Он, словно зачарованный, впервые в жизни был неописуемо счастлив принять собственное поражение в спарринге. Охватившая страсть казалась такой необычной. Его до сих пор мог увлечь лишь лязг стали, рокот от элементальных реакций. Никогда взгляд не задерживался на изгибе тела оппонента во время нанесения удара, или же парирования. Не было ни разу одержимости следить за каждым изменением в эмоциях противника по ходу сражения. Чайльду казалось, что он был одержим необычной магией. В конце концов, он слабо представлял, какие способности входят в перечень навыков адептов. Теперь же ловил себя на мысли, что готов изучать природу конкретного первоадепта тщательно… Особенно если по телу проходит лёгкая дрожь от одной мысли о том, чтобы узнать больше о конкретном адепте.       Их дружеские встречи продолжились, общение наладилось, сам Чайльд принял решение заняться отбеливанием своей репутации вместо того, чтобы скорее покинуть Ли Юэ. К чему такое рвение, такая тяга к этому региону? Он до сих пор сам до конца не осознал.       Но попытки были. Не безрезультатные. Принять пришлось один неоспоримый факт – парень влюбился, к тому же, неожиданно по самые уши. Взаимности, тем не менее, не ждал. Не в его планах было позволять себе витать в облаках, не в его характере так просто оседать на одном месте. Даже если, по итогу, Чайльд сдался заоблачным мечтаниям и тяге оставаться поближе к тому, кто так плотно засел в его мыслях. Пытаться оставить всё, как есть, это противоречие не мешало.       Он старался признаться в своей романтической тяге к Чжун Ли, в том, что каждый его облик, с которым он имел дело, необъяснимо привлекал его. Ему было гораздо проще облегчить душу, чтобы закрыть вопрос. Если получит отказ – ему же лучше. Оставит грёзы, ложные надежды, продолжит двигаться дальше, словно этой фазы, когда его юношеское сердце взяло верх, вовсе не существовало. Решительности в мыслях, личных планах – ему было не занимать. А вот на практике взять под контроль своё влечение оказалось так тяжко.       Что если исчезнет из его жизни этот низкий, бархатный голос, ведающий об истории и культуре? Его более не окутает этот ароматный шлейф шелковых цветов? Готов ли он забыть сверкающие золотом глаза, что заинтересованно изучают его, когда сам Чайльд пребывает в необычайно глубокой задумчивости в последнее время?       В итоге, признание, крутившееся на языке, ни разу не сорвалось с губ, а человек, которому оно должно быть направлено, заподозрил неладное.       В какой-то степени, Чайльд попросту сбегал от начавшихся появляться расспросов, потому что разобраться в себе подле причины его усердных дум более не казалось возможным.       Ему в голову пришла абсолютно глупая мысль, как только он с тяжким вздохом мысленно для себя подтвердил, что нужно действовать решительней. Не настолько решительно, чтобы вернуться наконец к захватившему его сердце архонту, признаться во всём и жить дальше со спокойной душой. Но достаточно, чтобы провернуть подобное с его статуей…       Располагалась выбранная статуя на пике Цинъюнь. Самое уединённое, по его мнению, место. Шанс, что кто-нибудь его заметит, был предельно невелик. Когда уселся на каменные колени, лишний раз мысленно упрекнул себя и свой дурной план.       План оказался простейшим – изучить тело, влечение к которому он едва начал осознавать, и Чайльд надеялся убедиться, что на лёгкой тяге всё и завершится. Получится убедить себя, что он и без признания сам способен поставить точку в их даже не начавшихся отношениях. Пока не нарушил собственными руками задуманное, неосознанно добравшись до точки невозврата…       Рельеф мышц был высечен так точно, так… Реалистично. Он кончиками пальцев проводил по каменным рукам, прикидывая в голове, что такие же крепкие бицепсы скрывались за рукавами строгого плаща в реальности. Когда-то, говорят, этими руками швыряли каменные копья, что нынче стали горным рельефом? В последней битве Чжун Ли практически не приложил усилий, чтобы отшвырнуть его на несколько метров. По позвоночнику Чайльда прошёлся ток. Взволнован мощью, тем, насколько тот достойный противник, не иначе. Он старался убедить себя в этом.       А после, нетерпеливо провел ладонями от живота и до открытой груди Властелина Камня. Невольно прильнул ближе к холодной статуе, заглядывая в каменное лицо, лишённое деталей. Сознание Чайльда само справлялось с тем, чтобы воспроизвести сосредоточенный взгляд, сверкающий, как свежевычеканная мора, тонкие, алые губы, что могут казаться пухлее, стоит Чжун Ли их немного надуть, погрузившись в раздумья… «Ох, чёрт» - единственная мысль, пришедшая в голову Чайльда, как только он поймал себя на мысли, что прижался своими губами к месту, где скульптор не посчитал нужным изваять изящные губы бога.       Внутренний голос на подкорке сознания нашёптывал, тебя ведь всё равно никто не видит. Один разок, избавься от всего, что сковывало твою душу. Это всего лишь статуя, ты лично видел передачу гнозиса, он ни за что не узнает о том, что ты сделаешь. Выпусти наружу своё влечение и подави раскаляющуюся страсть навеки, пока не стало слишком поздно…       Чайльд хотел бы противиться навязчивым желаниям, но так заманчиво, так сладко лепетал внутренний голос о том, что это лучшее решение, которое он мог бы сейчас принять.       Чайльд сдался. Прижался к статуе так близко, насколько мог позволить себе, сидя у неё на каменных коленях. Уткнулся носом в искусно изваянную шею… Неосознанно потерся о реалистичный пресс тем бугорком, что какое то время напрягал ткань его брюк. Он не мог не застонать, когда в его потерянном сознании Чжун Ли ответил бы ему лаской. Спиной он ощутил холодок, ему так не хватало рук оригинала, что могли бы обхватить его талию и провести по позвоночнику ладонью до самой шеи, чтобы в итоге надавить на затылок и… Ах, как же было жаль, что поцелуй с этой статуей невозможен. Так горько было продолжать тянуться к каменному лицу, которое вряд ли когда-нибудь ответит взаимностью.       Одной ладонью Чайльд огладил холодную щёку статуи, другой спустил ремень, немного приспустил пояс брюк. Здравый смысл ещё пытался призвать остановиться, но победившее влечение настояло погрузиться под ткань своих боксеров. Его руки были слишком грубыми, сухими. Но вместо того, чтобы отпрянуть, он лишь глубже погрузился в фантазии о пальцах более изящных, длинных. Насколько точечными и выверенными могли бы быть массирующие прикосновения в исполнении Чжун Ли? Несравнимо с его грубым, нетерпеливым сжатием ради стимуляции.       Чайльд согнулся, опустив лицо к каменной груди, что обычно демонстративно свидетельствовала о мощи владельца, способного принять на неё абсолютно любой груз, каким бы тяжким тот ни был. И грезил о том, как грудь оригинала приняла бы груз его любви и одержимости этим человеком. Он выпрямился, куда как решительнее достав свой член из нижнего белья, начав активнее водить по нему ладонью, периодически сжимая. Смотря прямиком на статую, в его сознании грудь Чжун Ли вздымалась от тяжелого дыхания, розовые соски напряженно торчали, напрашиваясь, чтобы Чайльд их хорошенько прикусил, пососал. В реальности оказалось возможным лишь бесстыдно излиться на невозмутимый камень, непременно в тот же момент осквернив религиозный памятник этого региона.       Он обессиленно осел, минуту приходя в себя. С каждой секундой, его охватывала всё большая паника. Как только он окончательно вернулся в реальность – пришло осознание. Он не расставил точки. Так раз наоборот. Поставил себя под неоспоримым, теперь даже постыдным фактом.       Чайльд нервно рассмеялся, в голове крутилась подытожившая произошедшее мысль: «После этого, я точно никогда не смогу забыть о чувствах к нему.»