А если это не конец?

— Следующая станция «Ковригино». Антон нервно теребит лямку рюкзака, хочет уже встать с места, но понимает, что рано, очень рано выходить, ехать ещё минут десять, может, пятнадцать, стоять у двери не хочется, будет выглядеть как дурак. Через пару минут становится всё равно, поэтому Антон вскакивает с места, быстро раздвигает двери и оказывается в тамбуре, буквально вжимается лбом в стекло и смотрит на про летающие пейзажи: вот железнодорожный мост над широкой рекой, вот тот самый ящик, на котором он так любит сидеть летом и спиной ощущать ветер от проезжающего позади поезда. А вот, кажется, то самое место, тот самый балкончик, в перила которого Антон вжимался поясницей, пока его… Стоп, нет, не вспоминать это, не вспоминать, не давать себе ложную надежду. Надо сначала доехать и во всём разобраться, но как же это забыть, когда воспоминания такие свежие, как будто не прошло столько времени? — Станция «Ковригино». Двери открываются и парень делает шаг навстречу своему прошлому, осматривается, всё так и теребит эту проклятую лямку рюкзака, осматривается, наблюдая за тем, как кого-то радостно встречают родственники, кто-то звонит и сообщает о том, что добрался и уже через двадцать минут будет дома. А Антон… Антон просто идёт, спускается по деревянной лестнице, построенной уже, наверное, сто лет тому назад, набирает полные лёгкие свежего лесного воздуха и медленно выдыхает. Курить почему-то не хочется, даже несмотря на нервозность, которая с каждым шагом чувствуется всё больше и больше, словно отягощая, скапливаясь на подошвах кроссовок. Идти тяжело, но Антон справляется, пути назад уже нет, а встретить своё — уже цель. Ради этого он жил этот год, ради этого приехал, выбрался на два тёплых выходных, лишь бы увидеть… — Нет, не питаться надеждами, нельзя, потом разочаруешься, — говорит он себе под нос, выходя в широкое поле и всё же доставая сигарету из пачки, закуривает. Чёрт бы побрал эту зависимость! Вглядывается в каждое идущее навстречу лицо, осматривает, кажется, каждую травинку, воспоминания снова не дают покоя, дышать становится тяжелее, приходится остановиться и всё же вспомнить эту чёртову прохладную траву, на которой со счастливой улыбкой лежал он, смотрел на проплывающие облака и слушал голос. ЕГО голос. Тот бархатный, томный, низкий… Чувствовал прикосновения кончиков пальцев к своей руке и довольно жмурился, как только лучи солнца пробивались сквозь облака. — Это скоро закончится, — звучит в его голове вновь и вновь, когда надо сосредоточиться на деле, когда он в шумной компании друзей или один на подоконнике на кухне с кружкой горячего кофе и сигаретой. — Почему? — диалог продолжается, хочется заорать на всё это чёртово поле, что хватит, хватит лезть, прочь, прочь! — Рано или поздно, Антон… — улыбка с лица пропадает, Антон медленно поворачивает голову, смотрит на россыпь родинок на лице, поднимается взглядом выше и видит слезу, которая вот-вот прокатится по щеке, оставив за собой едва заметный след, — мне придётся уйти. — Заканчивает ОН, но всё так же с улыбкой, прикрывает глаза и даёт волю своим эмоциям. Но Антон не верит. Он в один миг смелеет, словно волшебник подарил ему ту самую нужную храбрость, садится на ЕГО бёдра, ловит неоднозначный взгляд, а после, ложась грудью на грудь, шепчет лишь одно слово «выдыхай» и целует. Целует так трепетно, так нежно, а когда получает ответ, наощупь находит руку и сжимает в своей, показывая, что он тут, рядом, не стоит волноваться о том, что будет дальше, это навсегда, а у самого сердце из груди выскакивает, а в голове больно пульсируют эти чёртовы три слова. Это скоро закончится. Антон не верит. Не верит, когда с каждым днём осень становится всё ближе. Не верит, когда покупает билет на электричку. Не верит, когда дома, с тоской вспоминая все те прекрасные моменты, собирает вещи в дорожную сумку. Не верит, когда стоит на перроне. Не верит, когда он говорит «пока», а в ответ слышит короткое «прощай». Не верит, не верит, не верит, чёрт возьми, когда едет в этой грёбаной душой электричке и каждые пять минут выходит в тамбур, чтобы выкурить одну сигарету. Ему делают замечания, раз за разом, говорят о штрафе за курение в общественном месте, но ему настолько плевать, что он чуть ли не трёхэтажным матом посылает и снова затягивается. Руки трясутся, колени подгибаются, но он пытается держаться, старается изо всех сил. Не верит, пока не оказывается один в своей квартирке на окраине города. Не верит, пока не просыпается каждый час ночью и не вглядывается в темноту, надеясь, что это всё сон, что сейчас всё то же тёплое лето, впереди ещё целых три месяца. Не верит, пока… До сих пор не верит и надеется на лучший исход сегодняшнего дня. Лишь бы не опоздал… Докурив сигарету, парень бросает её на землю, тушит носком кроссовка и идёт дальше, проходит между двумя заборами, стучит костяшками пальцев, но в ответ слышит лишь тишину, которую раньше нарушала злая собака, живущая в одном из дворов. Что-то уже пошло не так, ведь когда летом ОНИ целовались у этого забора, наплевав на возможных прохожих, эта тявкалка, как называл её только он, казалось, что срывалась с цепи и норовила перепрыгнуть этот высокий забор с колючей поверх проволокой и пооткусывать задницы этих двух бесстыжих. Им было всё равно. Они были счастливы, но а что теперь?.. Сердце неприятно щемит, сосёт под лопаткой, руки холодеют, хотя на улице градусов двадцать пять, не меньше. Антон продолжает путь, с каждым шагом ускоряясь, словно боится опоздать на последний уходящий поезд. Только поезд этот не в другой город. Он в другую жизнь, лишь бы успеть в прыгнуть в последнюю дверь последнего вагона. Успеть… Он и не замечает, как переходит на бег, но хватает не на долго: останавливается у мостика над ручьём, снова достаёт сигарету и закуривает, как это было всего каких-то десять минут назад. Не выдерживает. — А если это не конец? — тянет Антон, до боли закусывая губу, чувствует прикосновение губ к своей шее и медленно выдыхает, смотря за приближающемся поездом. Шумно, очень шумно, ОН знает, что Антон не любит этого, поэтому резко разворачивает лицом к перилам и крепко прижимается сзади, и аккуратно закрывает уши парня своими ладонями, не давая пошевелиться. — Конец, — говорит ОН и, как только поезд проносится мимо, отходит, кладёт руку на плечо и смотрит на наручные часы, — прости, мне нужно идти. — Подожди, — парень разворачивается и снова целует, растворяясь в этом мгновении. Антон докуривает, выбрасывает окурок в ручей и топает в сторону нужного дома, наплевав на то, что ему бы сначала в свой домик зайти, переодеться, привести себя в порядок а только потом бежать навстречу этому парню из прошлого. Плевать, плевать! Лишь бы успеть, лишь бы не опоздать. Проходя по длинной улице, Антон отсчитывает каждый дом, не смотря на висящие номера на каждой калитке: всё равно, он сможет с закрытыми глазами найти нужное ему место, доверяя лишь своим шагам и внутренней интуиции. Он помнит всё. Помнит настолько хорошо будто бы и не было этого долгого времени, будто бы он только вчера вечером гулял здесь, держал за руку своего любимого человека. Будто бы вчера… Но, нет, увы, три года назад. Подходя к нужному забору, Антон видит облупленный синий домик, красную крышу, а в щели между калиткой и воротами наспех воткнута какая-то рекламная газета. Антон мнётся, нервно переступает с ноги на ногу, снова тянется за сигаретой, но одёргивает себя и делает шаг к калитке, смотрит на написанный краской номер, уже еле заметный, и надеется, что это глупое совпадение, что там всё ещё живёт тот самый, ради которого Антон ехал сюда. Конечно, глупо надеяться, но он верит, поэтому нажимает на кнопочку дверного звонка, отходит на полшага и устремляет взгляд в землю, вслух репетируя, что он скажет. — Кто? — слышится скрип двери, а после неспешные шаги. Сердце замирает, воздух словно выбивается из лёгких, но нет, надо идти до конца, даже если после может быть плохо, больно. Назад пути нет. — Здравствуйте, простите, а Арсений… Арсений Попов здесь жи… — он замирает как только открывается калитка, как видит эти два океана. Успел… — Простите а вы… — Арсений достаёт из кармана очки, медленно надевает и тоже замирает, не в силах и слова из себя вытащить. — А я… Вот. — Антон теряется, теребит уже край футболки, нервно облизывает губы, а взгляд так и бегает по лицу Арсения, будто пытаясь уловить какие-то изменения или лучше запомнить, зарубить у себя в памяти. — Антон… — мужчина подходит и бесцеремонно обхватывает руками, прижимается губами к виску и шепчет что-то: то ли ласковое, то ли обидное. — Прости, я бросил тебя и… — Это всё я, — Арсений, наконец, отходит, широко, но виновато улыбается, пряча взгляд, снимает очки и машет рукой в сторону дома. А Антону и повторять не надо, поэтому через три минуты они уже сидят за столом друг против друга и смотрят в глаза, словно оба стараются запомнить. — Я искал тебя, — наконец выдаёт Арсений, нарушая гнетущую тишину, и дотягивается рукой до руки Антона, поглаживает, сжимает. — У меня не было никаких твоих контактов. Три лета подряд, да даже осенью и зимой, я приходил к твоему дому и подолгу сидел у забора, надеясь, что ты выйдешь. Прости, что тогда сказал тебе. Я не должен был, просто… Я боялся погубить тебя. А в итоге… Окончательно погубил себя… Прости. — Арс, — Антон мотает головой, — Лисёнок… — медленно встаёт, подходит ближе, прижимается коленями к коленям и нагибается, — я давно хотел приехать. Прости, не получилось, но… Я люблю тебя, — шепчет прямо в губы, чувствует как слёзы застилают глаза, как тогда, три чёртовых года назад. А, кстати… — Три года, Лис. Три года я любил тебя. И люблю… — Пойдём? — Арсений чуть отталкивает Антона, чтобы встать, крепко берёт за руку и ведёт в комнату где кровать ещё на застлана, несмотря на время, на стене тихо тикают часы, а под ними висят всевозможные рисунки, среди который Антон узнаёт себя. — Это… — Да. Я не забывал тебя. А теперь предлагаю наверстать упущенное время, — шепчет Арсений и тянет Антона к кровати, чувствуя румянец на щеках. — Это вряд ли получится, сам знаешь. — он еле успевает договорить, потому что палец Арсения аккуратно ложится на губы, мужчина мотает головой и легко улыбается. — А мы попробуем, — отвечает он и, аккуратно убирая руку, нежно целует, пытаясь отдать всего себя. Себя, которого сам же лишил счастья и потерял на эти длинных три года.