Люблю.

      Их давно поймали. Их давно заперли в камерах. Их давно не пересекали. А пора уже. Они сбежали, они видели мир. Надо узнать, что они творили в этом мире, что видели, кто их видел, где пакостили. На том и порешили — надо провести допрос, совместный. Рискованно, учитывая то, что, как выяснилось, они хорошенько так поругались, если мягко выражаться. Но что ж поделать? Жизнь на то и дана нам Богом, чтоб рисковать. Как говориться: кто не рискует — тот не пьёт шампанское.

      — SCP-049, подойдите к стене и прислонитесь к ней. Руки расставьте горизонтально. Живо, — командовал оперативник, направляя автомат на объекта. Тот, не сопротивляясь, просто встал с койки и подошёл к стене. Он молчал всё это время, не пытаясь узнать, куда они его поведут на этот раз. Некоторым оперативникам (а их всего было много, так как объект недавно нарушил ОУС и теперь ему требуются удвоенные меры сдерживания и безопасности) даже стало жалко его: его заставляют плясать под чужие дудки, а ему это настолько надоело, что он уже не противится, выполняет. А сам объект и не чувствовал никакой противности от того, что его принуждают к действию. Он не чувствовал своих желаний. Ничего не чувствовал. Даже тема с Поветрием ушла на второй план. Сейчас он, связанный на тыщу наручников, идёт неизвестно куда, в глубине души надеясь, что на процедуру списывания.       В камере объекта 049 который день стоит нетронутая тарелка с едой, которую ему обычно выделяют. Как известно, он питается чисто для личного удовольствия, а не для того, чтоб жить. Ныне еда не трогается, потому что нет желания удовлетворять себя. Пусть ему и его любимые блюда будут давать — не притронется.       Учёные, наблюдающие за Чумным доктором, начали бить тревогу, когда прошло уже два дня, а Доктор всё не шевелился, смотря в потолок, лежа в своей кровати. Что с ним? Раньше такое поведение не наблюдалось. Странно, до побега же он был совсем другой. Неужто ль Маска так на него повлиял? Но как… Раньше же такого не было. На совместных допросах спокойно сидели, даже о чём-то своём говорили, дружили. А Доктор в те времена, бывало, много ел, особенно сладости всякие влекли его.       А Маска как шутил, так и шутит по сей день. Смеётся над всем и всеми, заводит корешей, а потом завладевает их разумом и сводит с ума — развлекается так. Иначе, бедненькому, развлекаться по-другому нельзя. Ему вообще хорошо, чего не скажешь о Докторе.       Над Маской ужесточился контроль. Его часто обретают на мучения в газе, который ему регулярно включается вследствие плохого поведения. Его унижают сотрудники класса D, приходящие сюда, чтоб чистить камеру от коррозии. А Маске хорошо, он смеётся, шутит.       — А куда мы? — подал еле-еле голос Чумной Доктор. Другие доктора, вместе с оперативниками, шли в камеру. Чумному так и не ответили.       Придя в нужное место, к нему подошёл один из учёных, который давно уже изучает объекта и который даже имел с ним когда-то вполне приятельскую беседу — иными словами, который с Доктором в тёплых отношениях.       — Послушайте, Доктор, — заговорил он, — Вот это вот не я развёл. Вот это вот не я. Поверьте, Доктор, не я. Это они захотели Вас так помучать, они. Честное слово говорю!       Доктор молчал, опустив голову. Он не соизволил и взглянуть на собеседника.       — Чувствуется мне, Вам плохо. Была б моя воля, я бы Вас не вёл никуда, была бы воля… была бы… Честно, не вёл бы.       — А где мы? У кого? — слетели слова с уст 049.       — Дорогой Доктор, мы… как бы тебе не было… того… понимаешь, они захотели провести допрос. С тобой.       — И всё? — Доктор поднял на учёного свои небесно-голубые глаза, покрасневшие по краям от либо бессонницы, либо слёз. В глазах этих учёный прочувствовал всё, что было внутри Доктора. Холод, опустошённость, спокойствие, апатия, безразличие. Мурашки пошли у учёного по спине от такого многоговорящего взгляда. Тот встрепетнулся, выпрямился по швам и, поправив пенсне, запинаясь, отвечал.       — Ну, хех… тут небольшое недоразумение… — он потупил взгляд и его осанка вернулась в исходное, в скрюченное положение, — Да и Вас как-то не предупредили и-       — Ну говорите же, — не стерпел пустой болтовни Доктор. Его собеседнику показалось, что 049 вот-вот на него набросится и задушит своими «волшебными» руками.       — Допрашивать будут Вас и Маску Одержимости, простите меня… — учёный снова выпрямился, сделал серьёзное лицо и, произнеся конечную фразу, резко зажмурился. Им овладел страх и неловкость. Он догадывался о том, что у Доктора такое поведение именно из-за Маски.       Услышав ответ, Доктор пошатнулся, не меняя эмоции на лице. Пусть лицо осталось неизменным, всё его тело словно пронзили тысячи игл. Тонких, проникающих всё глубже, достигая вен, костей. Холодок на лбу, дрожащие руки и губы — Доктор в тихой панике. Он медленно моргнул, твёрдо встал на ноги и обречён но кивнул. В голубых глазах SСР-049 учёный прочитал такую боль, которую невозможно ни с чем сравнить. Ему самому стало как-то больно и неуютно. Хотелось погладить Доктора, снять с него эти осточертевшие наручники, погладить… Он отвёл взгляд и отвернулся, чтоб не видеть эти глаза. Их взгляд словно капанье воды из крана в час ночной — не даёт успокоиться и уснуть. А Чумной тогда понял, что в этом мире никто не пожалеет этого старого ворона. Никто не спросит, как ему можно помочь. Никто не поговорит больше с ним по душам, не разберётся в его проблемах, не поддержит. Всем нужно лишь: допросы, информация, слежка, тотальный контроль… Они и понятия не имеют, что такое личное пространство и чужое мнение.       — Я не хочу… — прошептал Чумной Доктор, поняв, что он действительно хочет. Он хочет не видеть свою былую любовь, — Пожалуйста… Хотя бы раз… Услышьте меня… Молю…       — Успокойтесь, пожалуйста, — заткнул его голос оперативника с автоматом, — Вы здесь не уполномочены принимать решения.       — Но я же тоже существо… Как и все вы, люди. Почему я не имею права просить?       — Поговори ещё и получишь пулю, — строго отрезал он и Врачеватель оживлённо глянул на учёного, с которым недавно вёл беседу. Тот, отвернувшись, делал вид, что не слышит ничего. Доктор поник.       — М… Какие люди… Вернее, птицы… — неприветливым, немилым взглядом встретил Лекаря его недавний возлюбленный.       — Привет… — робко протянул он, свято веря, что если он будет паинькой, то время повернётся вспять и между ними снова будет тепло.       — SCP-049, сядьте на стул напротив SCP-035. Обеим приказывается руки положить на стол, чтоб мы могли их видеть, — нарушил неловкую паузу голос диктора.       — Да заткнись уже! Каждый раз одно и то же говоришь! — крикнул 035, сделав трагичную маску.       — Запись пошла, — невозмутимо продолжал диктор.       — «ЗаПиСь ПоШлА» — повторил за ним Маска противным голосом.       Наступила тишина. За окном смотрителей слышалась суета, шаги, переговоры и в том роде. Чумной Доктор смотрел на свои руки, которые, как и приказано, лежали на столе, скреплённые наручниками. Трагик всё так же неподвижно сидит и смотрит в потолок, скрестив руки в груди и качаясь на стуле.       — Как ты? — прошептал Доктор, поборов страх быть оскорблённым в ответ.       — Превосходно. А ты? Как твоё здоровье? Я где-то слышал, что у тебя проблемы какие-то.       — Я здоров. Ну, не совсем, так сказать, не до конца… — смущался Доктор, ошарашенный резкой заботой со стороны нелюбимого, — Удивлён, что это тебя интересует.       — Просто спросил, — кинул Маска грубым, холодным голосом. Этого холода у него было, как на полюсах планеты.       Снова молчание. Оба думают о своём: Маска о том, как будет здорово, когда Доктор покинет его камеру, а последний о том, как бы на подольше остаться с Маской. Он также вспоминал, как летом им было хорошо вместе.       Они сбежали в конце лета, всю осень блуждая по миру в поисках приключений на свой трухлявый зад. И помнит Доктор то время, как будто вчера всё произошло. Было дело, идут ночью по пустому скверу, под жёлтым светом фонарей, под музыку своих шагов, под шелест листьев, держась за руки. Они шептали друг другу грязные вещи, ворковали о любви, иногда целовали друг друга в щёки. Было хорошо. Особенно Доктору. Комедиант мечтал, что так будет теперь всегда. И делился своими мечтами с Доктором. И не абы как, а давал обещания, что каждый день они будут так гулять, так радоваться друг другу при встречах… Они, проснувшись, будут целоваться; они, засыпая, будут целоваться. И будет на том их бесконечное счастье. Доктор в шутку называл Маску лютиком, потому что тот, когда листал книжку Доктора, наткнулся на страницу, где сушился лютик. Вот «погремуха» и привязалась. А Врачеватель, к слову, тоже без «погремухи» не остался. Нарекли его Вороном. Оригинально, банально, но зато понятно, без предисторий.       Веселья было неисчисляемое количество. Что не шаг — то смешок. Врачу нравились шутки Театрала, а Театралу нравилось, что над его шутками так искренне смеются. Может, он любил Доктора. Ему нравилось наблюдать, как Доктор что-то ищет по дому. Он делал сосредоточенное лицо и заинтересованно переворачивал весь дом, выискивая пропажу. Порою Маска нарочно что-то прятал от Доктора и наблюдал за ним, улыбаясь, аки маньяк. Нередко он и сам принимал участие в поисках вещицы, которую сам же спрятал, таким образом внутри себя смеясь до упаду. Доктор настолько любил Маску, что смеялся даже над несмешной шуткой, а иногда и обидной. Но не вся вина на Маске. Доктор был слишком обидчив и придирчив. Театрал свободу любит, когда нет запретов, указов, настояний. Когда сверху его макушку никто не клюёт, когда тот косячит. У него всегда находились друзья, подруги, к которым Доктор его ужасно ревновал. Возможно, Маска не изменял Доктору за всё время их отношений, а тот всё равно злился, глотая ежедневные клятвы о верности.       Эти клятвы, признания в вечной любви, обещания не хотели проглатываться (им места уже не было), поэтому уходили в мозг и из них, в перемешку с мыслями, образовывался торнадо, который пуще мутил разум Доктора. Из-за таких помутнений Врачеватель чаще стал высказывать Маске свои обиды и комплексы. Тогда-то смех и кончился. Маска стал чаще уходить от Доктора, ничего не объясняя, и возвращался так же неожиданно, как и исчезал. Вместе со смехом кончилась и любовь. Из-за нытья Доктора Маска начал срывать свой гнев на нём. Когда это произошло в последний раз, Врач получил нехилую оплеуху. Врачеватель спрятался, думая, что Маска будет его искать, звать… но тот вместо поисков в очередной раз уходил и искал новых приятелей, с которыми он, как и любил, всегда смеялся, шутил. Комедиант. А тем временем Врачеватель задыхался в своих слезах. Он не мог поверить, что это всё — не страшный сон. Он ходил по лесам, по местам, где он когда-то гулял с любимым, ища там осколки воспоминаний прошлого. Он пытался понять, что сделал не так, но, как гласит мудрая пословица: хорошая мысля приходит опосля. Когда он гулял по тему самому скверу, где когда-то был слышен смех Доктора и Маски… Сейчас он слышал смех только одного из этой сладкой парочки. А также смех ещё каких-то незнакомых людей. Как оказалось, он успел завести себе компанию из приятелей и приятельниц. В момент, когда взгляды Доктора и Маски пересеклись и последний просто засмеялся и отвернулся от него, продолжая разговаривать со своей бандой, прекрасно зная, что Врачеватель его видит, Доктора осенило, что теперь никогда уже не будет, как тогда, в конце лета.       В тот момент его словно прострелили. Сначала в ноги, потому что тот повалился на скамейку от шока. Затем в сердце, но, видимо, промахнулись, так как оно до сих пор любит и бьётся, терпя нестерпимую боль. И, наконец, последняя пуля оказалась в голове Доктора. Она жутко заболела, будто бы сейчас расколется на множество кусочков… Лютик и старый Ворон больше не пара и даже не друзья.       — Продолжайте разговаривать, — заговорил опять диктор.       — Заткнись, ублюдок, — продолжал хамить Маска.       Доктор никак не реагировал. Он поднял глаза и посмотрел на Маску, словно ожидая от него чего-то.       — Смотришь на меня, как утка на хлеб. Ты хочешь съесть меня, хоть я для тебя — верная смерть, — снова шутит старый Комик, залив своим мерзким смехом всю камеру. Сколько же радости в его лице…       — Неужели это смешно, Лютик? — щенячьими глазами смотрел на Комедианта Доктор, молясь в душе, что тот опомнится, что теряет последнего, кто так сильно мог бы любить эту противную Маску, — Смешно так говорить?       — Мне смешно, им тоже, — улыбался Маска, пронзая взглядом сердце Врача. Но тот «оборонялся», держался, как мог.       — Скажи, а после моей кончины ты тоже будешь смеяться? — Доктор показывал, что ещё умеет говорить и пока в состоянии постоять за себя.       — Хватит давить на жалось, ей-Богу, — Маска сердито сдвинул брови, — И так раздражаешь…       — Маска… — взмолился Врач, — Почему ты ушёл?       — Твои догадки? — выражение лица Маски стало серьёзным.       — Наверное, я слишком сильно ревновал тебя ко всем…       — Бинго. А ещё потому, что я ещё не готов к настоящим отношениям. Понимаешь… Я хочу веселья. Я хочу гулять, шутить, пропадать неделями в кабаках, опустошая полки с виски и бренди… Я хочу жить в удовольствие и с теми, с кем это удовольствие я бы хотел разделить. Свободу хочу! — кричал Комедиант, жестикулируя руками, — Сво-бо-ду!       — А как же я?.. — Доктор тщетно пытался разбудить своего Лютика, который так сильно любил его когда-то.       — Ты хочешь получать удовольствие по-своему. А у меня тоже есть вкусы и предпочтения. Ты меня никогда не слышал. Ты никогда не спрашивал, чего хочу я. И теперь у тебя возникают вопросы? — Маска привстал, глаза загорелись сиреневым пламенем — гневается, — Мне надоело тебя успокаивать от твоего нытья, подсказывать тебе решения проблем! Мне всё в тебе надоело! Я хотел веселья, которое я с тобой бы никогда не получил!       — Но Лютик…       — Замолчи! Я не хочу видеть тебя больше! Я хочу жить своей жизнью! — кричал на весь Фонд Маска. Доктор смотрел на него голубыми глазами, как ребёнок смотрит на уходящего из семьи отца. Только за его спиной не стоит мать, которая бы гладила его по голове и успокаивала, говоря, что это — не конец света.

Осознание всей ситуации заставило сердце Доктора биться, подобно бабочке, которая пытается высвободиться из паутины. Но, как всегда происходит, если никто эту бабочку не спасёт, она прекращает вырываться и в итоге семья паучков разбирается с ней, как заложено природой.

      Снова молчание. Как в склепе. Маска, качаясь на своём стуле, уже десять минут наблюдает за неподвижным Доктором. Он ждёт, когда тот опять его о чём-нибудь спросит. Только пинки диктора заставили Маску первым начать разговор.       — Ну, че притих-то? Давай, время есть, поговорим. Ты так любишь говорить, особенно со мной, — Комедиант перестал качаться на стуле и, сев перед Доктором, который по-прежнему глядит на него своими водянистыми глазками. Они казались такими спокойными, как море после шторма. Этот взгляд вогнал Маску в ступор. Он разозлился и, стукнув по столу, привстал, — Ты ни капельки не изменился! Как был обидчивой девочкой, так ею и остался!       На крики Доктор не поднимал глаз. Он просто смотрел в одну точку, где пару секунд назад находилось лицо Маски. Руки его лежали на столе, расслабленные. Они перестали дрожать, будто в треморе. Тогда Театрал разгневался сильнее.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Или ты не только обидчивый, но ещё и невоспитанный?! — кричал он, брызгая коррозией.       Смотрители тоже засуетились. Диктор приказал SCP-049 пошевелиться, чтобы показать свою активность — ноль реакции.       Тогда Маска, горя от гнева, встал из-за стола и подошёл к Врачевателю. Хорошенько стукнув его по плечу, руки его упали со стола на колени. Голова Доктора наклонилась и повисла.       — Док?.. Ты уснул что ли?.. — тихо, с нотками испуга, спросил Маска. Доктор молчал, как партизан. Если бы он мог, он бы прямо сейчас обернулся на Маску и крепко-крепко обнял бы его, — Эй, Док… Посмотри на меня. Эй, Доки…       Маска тормошил его. Когда за окном началась суматоха, Маска приподнял на себя голову Доктора, чтобы взглянуть на него. Глаза такие же голубые, такие же заплаканные… такие же пустые, красивые, стеклянные, как у… мертвеца.       Посмотрев в эти убитые глаза он одёрнул руки. В голове промелькнули воспоминания одной из их последних ссор. Как раз тогда, когда Маска в первый раз ударил своего любимого. Ссора началась из-за того, что Доктор пожаловался Маске на плохое самочувстсвие и неприятные ощущения в области груди. Тогда тот стал говорить про то, что это всё из-за того, что Маска перестал уделять ему достаточно внимания. И тут разгорелся скандал. <…>       Доктора тогда унесли на носилках. С него сняли наручники, цепи… накрыли белой простынёй. Маску увели в его камеру. прошло много времени. А Комедиант своего добился. Теперь он может наслаждаться вечной свободой от отношений. Теперь, когда он сбежит, он может, если захочет, переспать хоть с дюжиной красавиц. Теперь он может жить в своё удовольствие. Теперь он больше никогда не увидит Доктора. Теперь он, когда сбегает, живёт своей жизнью. Никто не клюёт ему макушку. Вот только одна беда последовала. После смерти Доктора он больше не шутил. Смеялся, но сам не шутил. Да и смех ли это был? Скорее, что-то, напоминающее смех. Этот стеклянный взгляд голубых глаз впечатался Маске в память и всплывает каждый раз, когда тот собирается пошутить. Маска даже перестал спать. Когда он спит, ему снова снится этот допрос. И каждый раз просыпается на моменте, когда этот потухший взгляд снова упирается в него. Но однажды сон был другой. Маска случайно уснул после жаркой ночки с очередной подругой. В этот раз он видел, как в начале августа он гулял со своим давним возлюбленным. Они держались за руки. Маска было непривычно снова слышать этот голос, этот смех… Это было очень приятно. Ему было так же хорошо, как тогда.       И вот он снова просыпается. И так больно стало, когда он глянул в сторону и увидел не мило сопящего Доктора, а левую тёлку, которую он прямо сейчас кинет, благополучно смывшись «с места преступления». Как же было больно… До слёз.       Вспоминая этот новый сон, он кое-что понял. Когда Доктор смотрел на него, в его взгляде что-то было, что отличало его от мертвеца. Но что это было… Осознание пришло, словно током жахнуло. В этих глазах он видел счастье. Именно счастье, которое он подарил Доктору, позволяло ему жить. Когда счастье он с собой забрал, Доктор стал не жить, а выживать. И в итоге сдался.