Вернется

      Умер. Олег умер. Вот так просто взял и… умер. Сережа бы даже разозлился, если бы на злость оставались силы («Как он мог меня оставить?!»). Но их не было, и вообще, кажется, ничего не было кроме рвущихся наружу слез, трясущихся рук и спутанных мыслей.       Еще, кажется, вчера Олег, вытерев разбитую после драки губу, ухмыльнулся и пообещал всегда его, Сережу, защищать. И защищал ведь все эти годы — не соврал. Не врет («врал» даже в мыслях сразу отдается комом в горле) ведь Волков никогда — прямой он человек, и никогда-никогда не хитрит, хоть и мог. «Мог»… Все глаголы, которые Сережа сейчас относил к Олегу, звучали так мерзко в прошедшем времени. Так ведь не бывает, чтобы раз и все, что нет больше человека. Да ладно человека! Не может такого быть, что раз и нет больше Олега Волкова. Так просто нельзя — неправильно, и все тут.       Хотелось волосы на себе рвать или хотя бы обстричь к чертовой матери. Не потому что они Волкову нравятся и не потому что не нравятся… Просто нужно сделать с собой хоть что-нибудь, хоть что-то… Может быть Олега разозлит то, что Сережа так обошелся с собой, и это заставит его вернуться? И пускай злится сколько хочет, только чтобы живой, чтобы рядом, чтобы можно было потом просто помириться… Хотя кричать Олег все равно не станет — Олег не кричит. Вздохнет только, головой покачает, да отведет к парикмахеру. Слова даже злого не скажет — Олег сдержанный. Сдержанный и самый-самый лучший. Даже если в детстве дрался, даже если в армию пошел… Все это так, все это неважно.       Сережа тихо всхлипнул, уронив голову на согнутые в локтях руки. Шутки. Это все шутки, злой прикол, вранье, ложь, неправда! Завтра придет письмо от Олега, где он расскажет, что хоть в Сирии и жутко и страшно, но он держится и вот-вот вернется домой.       Он вернется… Шептал Сережа почти как мантру, он всегда возвращается. И отругает все-таки заботливо за испорченную прическу, поставит в пример свою ухоженную бороду и покачает головой. Но потом все равно отведет в парикмахерскую. А потом в музей. Да, они обязательно пойдут в музей после парикмахерской. Или даже в картинную галерею. Волков ведь уже давно не тот грубоватый хулиганистый необразованный мальчишка: он разбирается в искусстве не хуже Сережи, но все равно внимательно слушает каждый рассказ о каждой из картин, о каждой из статуй.       Невольно взгляд зацепился за «Рождение Венеры» на стене напротив, и руки затряслись с новой силой. Это ведь идея Олега — повесить именно эту картину. Единственная картина, про которую в галерее всегда рассказывает Волков. Традиция у них такая. Рассказывает Олег всегда спокойно и тихо так — почти на ухо шепчет — и ни одного лишнего слова в речи. Он вообще лучше Сережи всегда говорил… Говорит. Да, говорит, никакого прошедшего времени. Все неправда, и Олег жив. Живее всех живых сейчас в Сирии, а может даже мчится домой в Питер, чтобы развеять все сомнения Разумовского. Вот сейчас Марго скажет, что Олег Волков скоро войдет в офис, вот сейчас они встретятся, и Олег обязательно улыбнется так по-домашнему, как всегда ему, Сереже, улыбается.       Проходит час, день, неделя… Но ни опровергающего письма, ни самого Олега… Ни-че-го. Только Татьяна Михайловна, сообщившая новость, справилась осторожно так о состоянии Сережи, поохала грустно («Олеженька пусть и хулиган был, но замечательный и такой искренний и способный»), и все. Как будто Олега Волкова никогда и не было, как будто он существовал только для Сергея Разумовского. На какое-то короткое безумное мгновение Сережа даже готов в это поверить — в эту ужасную несправедливую вероятность, в то, что кто-то столь замечательный просто не мог быть только для одного человека. Но так и есть. Никто не позвонил, никто не написал, никто не пришел. Олег Волков есть только в мире Разумовского, только его человек. Без друзей, без семьи… Это осознание заставило Сережу горько рассмеяться.       Он режет — почти рвет — длинные рыжие волосы и не может прекратить смеяться. Кажется, что Олега нет, не было даже никогда, но для Сережи он всегда есть, всегда будет, до самого конца. И то, что Олег возвращается такой же, каким Сережа видел его в последний раз, лишь это подтверждает…