изнутри и вовне.

      Птица смотрит на него настороженно, баюкая правую руку; поджимает обиженно ноги, втягивает голову в плечи, закусывает нервно губу.         Олег тяжело опускается в кресло, сжимая в руке гранённый стакан; у него виски - на два пальца;       У него тянущей, вязкой усталой злости - на два пальца;       У него долгого осуждающего выдоха - на два пальца;         У него терпения осталось - на два пальца. И Птица это чует.       Осторожничает.         Олег вернулся поздней ночью, уставший и злой - почти голодный пёс - уже готовый закрыться в комнате, скинуть пальто и упасть на диван прям в бадлоне; растечься чернильным пятном; они носились с командой наёмников весь день, сначала сопровождая Разумовского, потом отгоняя от него назойливых журналистов, а после Серёжа уехал в компании Мёрдока домой, а сам Волков помчался проводить разбор полётов среди молодняка у охраны: в конце концов, Серёжу абы кому доверить было нельзя.       И когда за полночь он ввалился на порог, едва не сшибая стеклянную дверь, и на него внезапно налетел Серёжа, а через секунду - и больнейший отвратительно-жёлтый синяк на рёбрах - Олег понял, что это Птица, ни разу не Серёжа, Волков полетел.       Птица кричал что-то о том, что ему не дают полноценно взаимодействовать с людьми, сидеть часами над кодами и вообще, подавляют со всех сторон, а Олег -       Олег замер в полуметре от двери, шумно выдыхая, прикрыв глаза, и старался -       Старался -       Старался -       А потом сорвался, одним точным броском прижимая Птицу коленями к полу, придавливая широкой ладонью под горло, и Птица мгновенно замолчал едва-едва испуганно, хмуря широкие брови, и уставился на него снизу вверх, и напряжение между ними осязалось мёртвенно-жёстким маревом;       Он успел швырнуть банку с недопитой газировкой в стену, обливая свои обожаемые скульптуры жидким сахаром, смахнуть со стола все бумаги, оскорбить каким-то абсолютно невероятным образом Марго - та даже смогла обидеться и отключиться, оставляя их наедине;         Последнее, чего хотел Олег сейчас - разбираться с проснувшейся шизой Серёжи.       Этой шизе, судя по всему, было поебать трижды на его хотелки; Птица бесновался, предъявляя сразу и за всё, пытался то ли выцарапать ему лицо, то ли сломать крепкой хваткой запястье;         Птица ревновал.       Олег до конца до сих пор так и не понял, кого и к кому: его к Серёже, Серёжу к нему - Серый не понимал тоже, беспомощно каждый раз пожимая плечами.       Но факт был на лицо: Птица ревновал - жесты, мимику, каждое прикосновение к плечу, каждую единичную улыбку, каждый тёплый взгляд; то, как Серёжа оставлял ему второй стакан покупного ужасно сладкого кофе - Олег терпеть не мог сахар, но всегда исправно выпивал, - то как, Олег бережно собирал несчастные раскиданные пиджаки и блейзеры, потому что нервный Разумовский спешил забраться куда-нибудь поглубже в свой ворох одеял и подушек, а на следующий день расстраивался из-за любимых лилово-белых шмоток, чрезмерно мятых для очередных встреч-тусовок-прогулок;       Птица ревновал, и Птице - резкому, грубому Птице, едва ли не с истерикой отклоняющему любой контакт - хотелось.       Это было, на самом деле, видно в нём всегда; он был озлобленный, кусачий, колючий, налетал ворохом чёрных острых перьев, стоило косо посмотреть, раскрывал широко пасть, оскаливаясь на малейшее замечание, но на самом деле ему хотелось.       Олег видел это с самого детства - хвалёная ли волчья натура, практически звериное чутьё, детдомовское ли детство, где ты выкручивался сам и отовсюду, пытаясь подмечать нужные детали - Олег смотрел и видел, смотрел и понимал, но никогда ничего не предпринимал - Серёжа всегда успевал перехватить контроль обратно.       А потом слетел с катушек окончательно, оказавшись в огромном городе в одиночестве, и Птица выбрался наружу, подавляемый годами, добрался до власти - так выглядело для окружающих, со стороны, для команды наёмников -       Добрался до общения - для Олега. Элементарное, самое базовое, простейшее - просто говорить с кем-то.       Получить что-то от человека рядом. Получить человека рядом. Не через Серёжу, не через отголоски расщеплённого, расколотого сознания, не через плёнку своего-чужого восприятия -       Птица хотел быть живым.       Просто быть. В отдельности от Серёжи, в отдельности ото всех этих рыжих волос и тонких пальцев, всего этого такого разумовского, такого н е его -       Птица был чем-то похож на ребёнка в своём желании выделиться, показать себя, привлечь внимание -       И при этом он был таким взрослым. Для Серёжи же, в первую очередь, будучи условной внутренней защитой, отгораживая его ещё ребёнком ото всей наружной грязи;       Он был словно одним из тех условно-старших братьев, которые брали на себя чрезмерно много, отдавая всё младшим;       Он был словно тем же, кем Олег стал для Серёжи, уже потом, когда возвращал Венеру на несчастном клочке старого тетрадного листка маленькому мальчику с большими глазами и копной рыжих волос, вот только Волков при этом собой оставался, а Птица -       Птицу закрыли внутри, заперли как в золотой клетке, как будто он враг -       И именно им он и стал, постепенно сливаясь с отведённой ему ролью; Серёжа с лёгкой подачи окружающего мира и старших пацанов с их придирками к его странностям боялся, старательно запихивая Птицу как можно глубже, передавливая гортань ошейником изнутри,       И Птица озлоблялся следом, потопленный во внутренней серёжиной боли, не способный сублимировать в реальный мир -       Не способный даже дышать самостоятельно.       Олег заметил это давно, но догадался, что с этим делать, только вернувшись из Сирии, научившись читать людей намного глубже. И именно поэтому он сидел сейчас напротив широкого дивана, и сжимал в ладонях гранёный стакан с виски на два пальца, а не чужую глотку, и смотрел прямо в огненно-жёлтые глаза, постепенно успокаиваясь:       Птица съёжился на диване, неосознанно стараясь занимать как можно меньше места, баюкал правую руку, которую Олег заломил с, возможно, немного большей яростью, чем стоило бы, и смотрел на него зашуганно-наглым взглядом, одновременно напуганный олежиной яростью и отчаянно желающий вылить всё своё внутри, и Олег смотрел на него в ответ, буквально физически ощущая, как всё в нём успокаивается, укладывается неслышно шелушащимися волнами, и не мог найти в себе достаточной злобы, обиды, разочарованности;       Олег, в какой-то мере, его даже понимал. Не его методы, нет; не его поступки; не его поведение, нет, но вот его логику - вполне.       И поэтому он сидел и успокаивался, и на два пальца сверху виски плескалось остаточное раздражение, но оно оставалось в стакане, не разбегаясь липкими противными ручьями вовне, не переплетаясь с серёжиной - птичьей - отчаянной эгоистичной истерикой, и вокруг атмосфера казалось одновременно напряжённой и при этом родной;       Они так часто оказывались вот так вот, друг напротив друга, взъерошенные после того, как в очередной раз сцепились, и Птица забирался, забивался в ближайших угол, пока Олег сверлил его тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей.       И на этот раз, в целом, всё начиналось так же, но Волков носился целый день, периодически подтягивая то туда, то сюда своих парней, и Мёрдок закидывал его своими шутками-идеями-вопросами, и питерская погода решила развести дороги дождём, и он так сильно устал, и спорить с этим рыжим бешеным недоразумением совершенно не хотелось, да и Птица сидел нахохлившийся, съёжившийся, собранный в ворох рыжих волос и острых взглядов, и поэтому -       Поэтому Волков вздыхает устало, отставляя с грохотом стакан - Птица вздрагивает резко, нервно поворачивая голову на звук - и пересаживается на диван, подталкивая Птицу коленом, вжимая его в подлокотник, стягивая с себя чёрное наёмничье пальто -       Птица смотрит на него потерянным взглядом, неуверенно перебирая пальцами бархат тёмно-зелёной подушки; Олег разглаживает складочки на тёмном бордовом халате, осторожно перетягивая Птицу за шлейки потёртых джинс на себя, и тот настороженно подаётся вперёд, жадно затягиваясь в чужое тепло, притираясь дёргано бедром, беспокойно притихая под уверенными руками на лодыжках.       У Птицы в голове - лабиринт из своей-чужой застарелой боли, прямиком из размытого детства, у Птицы в голове мрачный Питер накрывает чёрным Солнцем, и Птица жмурится, вжимаясь в бетонный холод промёрзлых дождливых улиц, и вокруг эхом отдаётся жестокий детский смех и воспитательское 'ты снова, Разумовский, не надоело ещё';       У Птицы в голове в стенах лабиринта врастает терновник, пробивается через нервные волокна, застревает в каждом мало-мальски значимом органе, и Птица сам же задыхается в собственных смольных перьях, острыми гранями врезающихся под нежнеюще-тёплые ткани, почти ласково стягивающих гортань изнутри;       У Птицы в голове собственное адское болото, и он вязнет, вязнет, вязнет, в я з н е т.         С ума едва ли сходят просто так. Особенно детдомовские дети с большими чистыми глазами.       Когда с ума сходит не человек, а вторая личность внутри, которая появилась когда-то очень и очень давно, чтобы защитить, а потом была задвинута в долгий чёрный ящик без света, и обрастала чёрными-чёрными перьями, отращивала чёрные-чёрные когти, а потом -       Потом -       Не смогла спасти даже себя от этой черноты вокруг, захлёбываясь отвратительно-мутной чернеющей грязью, вот тогда -       Тогда -       Тогда всё совсем плохо, и это уже даже не расколотая личность - это крошащиеся остатками |не|здравого смысла паутины трещин где-то внутри едва дышащих руин сознания - бессознательного - осознания,       И Птицу погребает под тяжёлыми обломками, изжаривает палящим солнцем посреди мёртвых песков, засыпает гранитной пылью -       Птица теряет себя сам, силясь вместе с этим защитить маленького рыжего мальчика, а потом уже и не мальчик вовсе отталкивает Птицу упрямо назад, спихивает в шумящую полуночными шорохами бездну, уверенный, что сможет в мире сам -       Сам он не смог. А Птица не смог защитить, подхватить, укрыть лоснящимися крыльями, и его чернота сожрала за это его изнутри.       Как выяснилось, никакой костюм от того, что вне, отгородить не может. Даже такую хитро-жестокую грань своей-чужой личности.       Птица лезет Олегу под руку: настороженно косит на расслабленные ладони, подрагивая, но упрямо подбирается ближе, впивается судорожно сжатыми пальцами в волково колено, скребёт по брючной ткани обломанными во вспышке истерики ногтями, жадно подаётся ближе, прижимается всем телом сбоку, нервно выдыхая, оплетает всем собой, потому что позволяют, не прогоняют, не заталкивают обратно с требованием срочно вернуть Серёжу, не отталкивают,       Не заменяют.       Даже если и не он тут главная личность;       Даже если именно он это та самая озлобленная, осыпающаяся в собственной едкости, растёртая в крошево так, что уже и не собрать никак - та самая отвратительная, почти мерзко-чужая часть измученно-больного сознания, но иногда ему хочется -       Хочется -       Иногда Волков как чует его подобные настрои; его капризное желание быть замеченным; а может - и правда чует, зверь он и есть зверь, но в такие моменты Птица даже отчасти понимает Серёжу в его бесконечном восхищении и доверии:       Олег вытаскивает их обоих. Разумовского - из вечных нервов, бесящего трудоголизма и растерянности посреди огромной жаждущей толпы журналистов-репортёров-инвесторов,       Птицу - из одиночества. Тянущего, вязкого, противно-болезненного, такого пустого, такого постоянного;       Иногда Птице кажется, что это одиночество с ним срослось в единое целое, и что каждое его перо - ровно один день внутри чужой-своей головы, ровно одна попытка найти себе место среди роящихся бесконечно-стремительных мыслей, и поэтому его крылья такие большие -       Нарастают. С каждым озябшим выдохом в холоде, на задворках черепной коробки, перебивающимся нервной дрожью искусано-сухих губ за завесой тускло-рыжих спутанных волос - нарастают, перо за пером, и пачкаются мазутом потерянных остатков мыслей.       Олег его вытаскивает тоже. Мог бы скинуть со счетов, забить до конца таблетками и горькими растворами, но нет - не забывает, мягко уговаривает Серёжу не сопротивляться так отчаянно, ищет компромиссы, не старается собрать их в одно целое -       Ни у одного дипломированного специалиста не получилось, куда уж там ему -       Но всё равно осторожно пытается: набрасывает свои армейские петли, стягивает друг к другу ближе, заставляет общаться, искать общее, искать выход, и -         И постепенно у них получается. Они делят всё на двоих, делят мысли, делят действия, делят сознание, в ответ на волчьи попытки возвращают с лихвой, сдерживая, уступая, притираясь друг к другу внутри единого тела, и со временем Серёжа перестаёт чувствовать Птицу как что-то огромное, давящее внутри своей головы, мешающее думать ясно, а Птица привыкает к теплу чужих рук, к тому, что его не пытаются насильно заткнуть и убрать куда-подальше;       Они делят Олега: учатся не присваивать его кому-то одному, учатся прислушиваться к его словам; они делят Олега, а Олег делит их, умудряясь при этом собрать во что-то более-менее напоминающее единое целое; не идеально, да, но настолько хорошо до этого не было никогда.       По крайней мере, Серёжа такого не помнит, а Птицы в его раннем-раннем и вовсе не существовало.       Но иногда Птицу срывает. Когда Серёжа засиживается которую неделю за работой, не успевая есть, спать и отдыхать, когда ему снова долго не дают расправить с наслаждением крылья -       Да, их не видит никто, кроме него, даже Разумовский, но вот ему самому боль и затёкшие лопатки ощущаются вполне реально, как и бесследные ссадины на собственных руках от неловких движений длинных когтей. И его срывает, снова накрывает паникой; она приливает волнами, затапливая общее сознание, и в чёрной пустоте одиночество раскрывает клыкастую пасть, и эти клыки больше, острее, чаще, чем у самого Птицы, и поэтому -       И поэтому Птице страшно.Он бьётся внутри, выскребает себе путь наружу сквозь вязь быстротекущих мыслей, насильно заставляя Серёжу уйти на задворки, и вздыхает хрипло и испуганно, резко раскрывая жёлтые глаза, а потом под руку попадается Волков, стоящий в странном -       Страшном, одиноко-страшном -       Странном чёрном костюме, и плащ у него тоже чёрный, и волосы в полумраке комнаты отдают самой настоящей тьмой, и тяжёлый взгляд придавливает Птицу к полу, и поэтому он вырывается на инстинктах, неосознанно-назло, и моментально включает нападение, чтобы его не успели утащить обратно; и Волков делает ровно то, что всегда сбивало Птицу с толка, обдавая почти щемящей нежностью - то ли его, то ли Серёжи - изнутри:       Волков протягивает руку, ладонью вверх протягивает, и молчит: смотрит, уверенно, неуловимо-понимающе смотрит, но молчит, сидит рядом, не отодвигается, просто п р е д л а г а е т -       И это Птицу окончательно д о л а м ы в а е т, он подаётся навстречу этой ладони всем собой, мгновенно притирается щекой, ровно так же молча утыкаясь в чужие колени, и тёплая широкая рука накрывает сверху, заставляет мягким нажатием закрыть глаза, разглаживает напряжённую морщинку между бровей, и Птица лежит вроде всё так же в темноте, но чуть шершавые подушечки пальцев на лбу не дают погрузиться в свои мысли, сосредоточиться на недовольстве Серёжи, обиженно колющимся где-то под лёгкими, и Птица устало обмякает на твёрдых коленях, перебирая подрагивающими пальцами плотную штанину, пока Волков гладит его тягучим взглядом сверху, и ему       С п о к о й н о .         Уже ночью Олег уговорит его перейти в комнату, практически отлепляя от своих коленей, едва ли не собственноручно укладывая в пледово-одеяльное, разворошенное ещё с утра подобие гнезда, чтобы потом замереть на пороге, смешливо усмехнуться в ответ на обиженно-растерянный взгляд Птицы себе в затылок, едва заметно покачать головой и развернуться обратно, моментально оказываясь затянутым в мягкие крайне условные стены постели.       Уже ночью Птица не даст ему отвернуться в противоположную сторону, опасным намёком впиваясь ногтями в предплечье каждый раз, когда Волков захочет пошевелиться.       Уже ночью Птица будет смотреть на него снизу вверх, распластанный устало по нежно-лиловому, и Олег будет смотреть в ответ, упираясь локтём в подушку, и Птица поворочается, поворочается, но позволит себе расслабиться рядом и впасть в полудрёму, периодически сонно проверяя жёлтыми глазами из-под ровного ряда ресниц наличие Волкова рядом.         Уже ночью Птица поднимется неслышно, по пятам следуя за Волковым на кухню, упадёт рядом на подоконник, заберётся с ногами, и сизый дым будет сплетаться с его рыжими волосами, пока Олег не затушит окурок в бежевой пепельнице совсем рядом с его рукой, цепляя мизинцем чужой мизинец, и Птица устало посмотрит ему в глаза, на мгновение отпустив вечный контроль, неуверенно позволив уголку губ дёрнуться вверх, и это будет выглядеть почти красиво на заострившемся лице;       Это не Серёжа, да. Что бы там не говорили врачи, Олег уверен: его Серый и это - разное.       С другой стороны, когда Птица не кидается статуэтками и недопитыми банками, расплёскивая сахарную воду по дорогущему паркету, а просто сидит вот так, рядом, чуть устало склонив голову вперёд, отбивает босой ступнёй неровный ритм на стене под подоконником и держит его мизинец своим - а так ли важно -       А так ли важно, кто?       По сути дела, Олег знает его с детства. Едва ли не с того же момента, с которого знает Серёжу.       В конце концов, волосы у него тоже рыжие, а глаза - ну, в Олеге тоже есть что-то звериное, так что не ему осуждать.       По большей части, ведь Птица - тоже - его.       Олега.       У Птицы холодные пальцы, цепкие, жадные - их удобно сплетать со своими, тянуть его так на себя - тот поддаётся почти всегда охотно, парадоксально-ласковый до прикосновений, играючи перебирает свободными пальцами второй руки по открывшейся кисти, обводит узор синеватых вен, и не пытается снова стать озлобленно-бешенным монстром из давних кошмаров.       В принципе, с Птицей можно договориться.       В принципе, Птицу даже интересно узнать поближе.       В принципе -       В принципе -         У Птицы в голове - лабиринт из своей-чужой застарелой боли, прямиком из размытого детства, у Птицы в голове мрачный Питер накрывает чёрным Солнцем, и Птица жмурится, вжимаясь в бетонный холод промёрзлых дождливых улиц, и вокруг эхом отдаётся жестокий детский смех и воспитательское 'ты снова, Разумовский, не надоело ещё?';       У Птицы в голове в стенах лабиринта врастает терновник, пробивается через нервные волокна, застревает в каждом мало-мальски значимом органе, и Птица сам же задыхается в собственных смольных перьях, острыми гранями врезающихся по нежнеюще-тёплые ткани, почти ласково стягивающих гортань изнутри;       У Птицы в голове собственное адское болото, и он вязнет, вязнет, вязнет, в я з н е т,       Но задохнуться под толщей болотных вод не успевает - Олег вытягивает его за холодную дрожащую ладонь, вырывая из жадного омута, прижимает тело, сотрясающееся мелкой дрожью, ближе, потому что Олег - телохранитель Сергея Разумовского, и -       Так вышло -       Что тот делится на Серёжу, родного, знакомого, нервно-доверчивого -       И, вот. На Птицу.       В принципе, Олегу не сложно защитить их обоих, раз уж сами они друг с другом не справятся.