Что он думал о ней

— Хюррем-султан, не тратьте силы попусту. Никому не под силу встать между мной и Хатидже-султан, никто не сможет разлучить нас!       Как она смотрит — ясно, смешливо, и взор её, что острые стрелы впиваются в сердце. От других Ибрагим закрылся бы, поднял щит, но не от неё, не от синевы небес, что глядят на него сейчас, не от лукавого огня, танцующего во тьме её ресниц. — Нигяр-калфе всё же удалось. И ребёнку, который вот-вот появится.       И от этого удара он не может укрыться. Везде, в каждой части тела Ибрагиму больно — это губы, что улыбаются не ему, травят ядом, за сладость которого он отдал бы жизнь. Хюррем обещает ему падение, пророчит смерть и Ибрагим верит ей — никто не вынесет страдать столь долго, никто не сможет провожать взглядом любовь, чей вкус и запах каждый день вкушает другой. Достань она кинжал, он бы не отошёл ни на дюйм — сам шагнул бы ближе и украл единственный поцелуй, в котором сплелись бы жизнь и смерть. — Тебе конец. Смирись. На этот раз ты проиграл.       Давным-давно: когда только взглянул на неё, услышал переливы девичьего смеха, и пропал в огне рыжих волос, чей нежности он не узнает никогда. Всё, что может Ибрагим — дышать, когда она стоит рядом, когда уходит, оставляя ему едкую горечь, тонущую в тонком аромате, невесомом и лёгком, словно нити шёлка. Что пахнет, как она — цветы в райских садах, воды земель, откуда забрало её море, или звёзды, горящие в глубине синих глаз? Хасеки-Султан, Хюррем, Александра.       Его любовь.       Его погибель. — Смелые слова. Смелые и самонадеянные.       Она усмехается, шагает ближе — всего лишь лёгкое движение её ступни вонзает прямо в сердце стрелу: не вынуть, не унять огня, охватившего грудь. — Верь мне, Паша. Я знаю — будет именно так.       Он молчит, упиваясь голосом своей погибели — мягкость его ласкает слух, и он упоен, очарован, околдован. Он знает, как пал величайший Султан всех времен, сильнейший из мужчин — так и пал и сам Ибрагим, сдался без боя, но милости ему не видать.       Без этой женщины ему суждено умереть. — Паша.       Всех мук мира стоит не потянуться к локону, что касается его груди, когда она отворачивается, удаляясь прочь. Ибрагим смотрит вслед, измученный, побежденный, пока чёрное золото её одежд не исчезает в светлых сводах дворца.       Хюррем.       О, Хюррем.       Смеющаяся и недостижимая госпожа.