Волны

После своей смерти Эрен просыпается в путях. Пока он приходит в себя, его сознание смазано. Сначала он чувствует успокаивающее тепло и то, как что-то нежно обволакивает его кожу, размеренными накатами проходясь по спине, плечам и волосам. Затем приходит солоноватый свежий поток воздуха и умиротворящий шум прибоя, который невозможно спутать ни с чем иным: море, о котором он так долго грезил, укрывает его всего, уводя страхи и переживания последних месяцев в неизвестную даль, затирая их значимость, а затем растворяя в благословенной тьме. Именно она и разливается перед Йегером, стоит тому лишь открыть глаза. Тьма обступает со всех сторон, но море, прозрачно-лазурное, точно подсвеченное изнутри, и мягчайший прибрежный песок он видит так отчетливо, будто снова оказался в кристалльной пещере Рейсов. Эрен вытягивает руку, позволяя искрящимся бликам играть с его непривычно бледными пальцами: он уже и не помнит, когда все его тело было таким светлым, не покрытым бронзой загара, неизменно прилипавшей к коже, стоило лишь мальчишке оказаться под ластящими лучами освещавшей их звезды. Если это посмертие, то ему определенно здесь нравится, хоть Йегер и не знает, чем заслужил это чудо: прекрасная мечта, ставшая явью, осознание исполненного долга - принесенного близким благополучия - и покой, затапливающий душу вплоть до самых дальних ее уголков. Он вновь прикрывает глаза, ощущая, как нежно прибой перебирает его волосы, то накатывая на голову теплым потоком умиротворения, то несильно оттягивая пряди, забирая всю проевшую душу скорбь и груз вины. Море ласкает его, убаюкивает своим теплом, расслабляет натруженные мышцы и уносит сомнения прочь, точно те - всего лишь капли, вливающиеся в бесконечный поток мироздания, которое уж точно не раздирается противорячиями моральных дилемм. Он и сам будто становится их частью, утекая в бесконечный водоворот морских глубин, которые кажутся такими приятными сейчас: там нет ответственности, нет скорби, обязательств, чувства вины... Любви. Мысль лишь наполовину успевает сформироваться в его сознании, когда тела касается что-то теплое. Как-то отстраненно он понимает, что так быть не должно: размышления занимают слишком много времени, они тягучи и медлительны, словно капли меда при низкой температуре - но все это кажется таким далеким, что просто перестает иметь значение. Вот только тепло... Оно касается лба, отводя непослушные пряди, что налипли на него с очередным накатом волны, уверенным движением скользит по щеке, очерчивая скулу, задерживается капельками-солнышками в левом уголке губ, спускается на шею и скользит под нее, мешая прибою продолжить свое действо. Эрен ощущает, как меняется поток воды слева от него, но мысли все еще слишком неповоротливы, чтобы понять, что же происходит. Зато он находит название тепла, что продолжает касаться его шеи: рука. Вторая такая же невесомым лучиком касается его в районе правой ключицы, ласковым светом соскальзывая вниз и вбок, обхватывая предплечье, и до Йегера-таки доходит, что вообще-то у происходящего тоже есть название: его поднимают. Он чувствует, как капли щекочущими движениями прокладывают себе дорогу сквозь волосы, срываясь с их кончиков, чтобы навеки затеряться в сияющей глуби. Где-то далеко маячит мысль, что неплохо бы открыть глаза, но что такое глаза и как их вообще открыть теряется в туманной дали сознания, которое категорически отказывается прервать свое путшествие, целью которого является полное слияние с морским покоем. Быть может, он и не... Его левая щека касается влажной ткани, определить которую как что-то конкретное не удается, но в нос ударяет до боли знакомый аромат: свежести с ноткой мыльной пены. В голове что-то щелкает, делая разворот на 180 градусов, и сознание теперь пытается активно отвоевать позиции, дабы обеспечить себе надлежащий контроль над телом и мыслями. В голове, наполненной до того теплом морских волн, солоноватым запахом моря и шумом прибоя, остается лишь одно имя: Леви. Оно приходит вместе с коротким выдохом куда-то в район разгладившейся в кои-то веке складочки между бровей, легчайшими касаниями солнышек-пальцев, крадущихся чуть вверх и в сторону от правого уголка губ, будто очерчивая невидимую линию, с почему-то привычным ощущением шероховатой ткани у кромки плеч и под шеей, с пронзительными глазами цвета предгрозового неба, которые ему удается разглядеть, как только способность видеть вновь возвращается. Он знает, что в реальном мире щеку Леви пересекает шрам, не позволивший бы ему увидеть один из этих удивительных глаз, что сильнейший воин человечества потерял ногу в попытке не дать ему, Эрену, уничтожить мир, но здесь все иначе: крепкие руки удерживают его у тела Аккермана, прижимая к промокшей рубашке, и он с уверенностью может сказать, что Леви сидит на коленях в воде, в полном обмундировании разведотряда, причем старого образца, и его собственная голова покоится на этих самых коленях, которые, несомненно, все еще в наличии. Аккерман рассматривает его с нечитаемым выражением, и это немного удручает: в последние годы Эрен был уверен, что научился распознавать эмоции капитана лучше, чем кто-либо, однако сейчас не способен прочитать ничего. Хотя, возможно, причина все в том же раздрае, что царит сейчас в голове: легче соображать он не стал. А Леви все смотрит, будто запечатывает в памяти каждую черточку доселе невиданного образа Йегера, такого бледного, расслабленного, манящего спектором цветов, будто бы нарошно приглушенных в этом свете, своими невозможными зелеными глазами, которые наконец-то распахнулись навстречу свинцовым тучам, поселившимся в Аккермановских зрачках, перламутровыми переливами кожи и постепенно исчезающими со щек следами обращения. По правде сказать, Эрен всегда манил чем-то большим, чем все это. Наверное, своим огнем и непосредственным детским упрямством, вытравить которое не смогли ни титаны, ни военное муштра. Упрямством того самого типа, которое в их полном крови и потерь мире становилось редчайшим сокровищем, приносившим своему обладателю лишь неизменную боль и обладающим совсем простым названием: "Вера в то, что все будет хорошо". И сейчас, вглядываясь во все еще подернутые дымкой глаза Йегера, Леви как никогда четко понимает, что изменить этого не сумела даже смерть. Ему кажется, что слова сейчас будут чересчур лишними, слишком громоздкими и неуместными в этой обители тьмы и перламутрового сияния, потому и молчит. Эрен продолжает все так же вглядываться в его глаза, легонько и, скорее всего, неосознанно потираясь щекой о пропитавшуюся водой рубашку Аккермана, и как никогда прежде напоминает ее обладателю пятнадцатилетнего себя, столь похожего на полного восторга молодого щенка, ищущего внимания и одобрения хозяина, готового выслуживаться ради мимолетной ласки долгие часы. Леви знает, что те времена ушли безвозвратно, и даже почти не сожалеет: в конце концов, они ведь вернули стену Мария, да еще и сумели добраться до моря, которое, как бы он ни старался доказать обратное, произвело на него неизгладимое впечатление - однако от приступов мягкой ностальгии его это не спасает. Пальцы сильнейшего война человечества все еще покоятся на правой щеке Йегера, когда он приближает собственное лицо к его, мягко касаясь бледного лба своим собственным, позволяя себе еле заметно выдохнуть, а затем полной грудью вдохнуть ставший столь родным мятно-цитрусовый запах. Кожа у Йегера прохладная и влажная от морских волн, его нос щекочуще проходится по его собственному, когда парнишка подается чуть вверх, аккуратно и совсем целомудренно касаясь тонких губ в поцелуе. Все это ни чуть не похоже на то, что они делают обычно: Леви слишком нежен, а Эрен - совсем не напорист, но их обоих это абсолютно устраивает. За спиной у надежды и война человечества осталась последняя война, к черту приевшиеся привычки и формальности, сейчас им хочется просто быть и чувствовать друг друга, пока море, ставшее их своеобразной мечтой на двоих, мягкими касаниями волн не убаюкает души, капля за каплей утягивая их в бесконечный водоворот спокойствия и неги. Но пока сознание еще с ними, будут невесомо-нежные поцелуи, касания-лучики и трепетно переплетенные пальцы, позволяющие им вести диалоги без слов, вновь и вновь уверяться в том, что они все еще рядом, здесь, есть друг у друга, и больше никогда не отпустят. Будет и перламутровое сияние океана света во вселенной тьмы, где значения имеет лишь вечное чувство любви, а бесконечному числу обид и выборов на грани морали места не найдется ближайшую пару тысяч лет. В этом безмолвном мире будут не капитан и подчиненный, не титан и назначенный ему убийца, не разведчики и даже не мужчина и юноша. Здесь будут просто Эрен и Леви. И их обоих это устраивает как никогда.