Лучший брат.

Утро… Солнечные лучи заливали землю своими тёплыми водами, даря промёрзшей земле потоки талых ручьёв, что щедро поили её водой… На проталинах уже показалась прошлогодняя бурая трава, смешанная со свежей грязью и ещё не растаявшим снегом… Небеса чисты, как и воздух, что окружал большой особняк, посреди города… Обнесённый высокой серокаменной стеной, что скрыла за собой огромную, вымощенную камнем, испачканной грязью, дорогу, по краям которой росла высокая аллея, из чёрных плакучих ив, что сейчас свесили свои ветви вниз, больше напоминая метёлки дворника, ведя к главной достопримечательности — к дому хозяина… Замок, выстроенный квадратом, вокруг небольшого садика, что ещё пустовал. Особняк был бежево-медным, с башенками на каждом углу, да крышами, с большим количеством колон, статуй на крышах, заборе, с большими окнами, в одно из которых мы заглянем… В небольшой комнате, где стены были выкрашены в глубоко-изумрудный цвет, а пол выложен дубовым паркетом, накрытый толстым мягким ковром. Напротив входной двери расположилось большое окошко, ведущее в сад, что сейчас было закрыто, ибо рядом висела маленькая люлька, чуть покачиваемая ребёнком лет девяти. Чёрные короткие волосы струились по юной головушке, иногда падая прядками на чёрно-красно-жёлтое личико, или серый пиджак, под которым успешно крылась белая рубашка, чёрные брюки и подобие домашних тапочек. А жёлтые глаза смотрели на маленький кулёчек пелёнок, что тихо сопел в колыбели. Нет, не подумайте, этот кулёк не пытаются убаюкать, а наоборот, разбудить и поскорей! Для Веймара это уже превратилось в своеобразный субботний ритуал, когда он тихо вставал с постели, сам одевался, тихо шёл в соседнюю комнату, где не было нерадивых нянек, ибо отец их разогнал за выпиющие случаи безответственности, после чего немчурка качал кроватку, чтобы его братик поскорее проснулся… — Ну вставай, Рейхи… — устало вздохнул Вейм, видя, что кулёк зашевелился, став кряхтеть, сопеть и фыркать, как обиженный до самой глубины своей нежной души ёжик, после чего, из кучи тряпья, а именно шести пелёнок, двух перьевых одеял, одного ватного и войлочного, показалась маленькая красная головушка, на которой виднелось напряжённое личико, с белым кругом, в которой заключили чёрный вращающийся символ свастики… Лицо младенца было немного сморщено, во многом из-за недовольства, что можно было понять по кряхтениям и хныканию мальчика. Взяли и разбудили… Прервали детский сон, так ещё и холодрыга кругом! Благо это просто решилось, Вейм наспех уложил братика на толстый ковёр, взяв из колыбельки одеяльце, укладывая его на пол, куда поместил малыша, что лежал пред ним в одних беленьких носочках и рубашонке. Не сильно довольный таким положением, ребёнок продолжил хныкать, вынудив старшего немца произнести: — Рейх, если ты сейчас будешь вести себя тихо, то получишь немного сладкого. В ответ на что мальчик застыл, на несколько секунд, коротко кивнул и распластался по одеялку, совершенно не возражая на счёт холода. — Вот так бы сразу, братишка. — усмехнулся Вейм, укрывая ноги братика, а затем и всё тело, в тёплую ткань, превращая тельце малыша в подобие пирожка, откуда выглядывает только головка ребёнка. Подняв маленького Рейха на руки, мальчик осторожно уложил его поудобнее, чтобы голова ребёнка лежала на сгибе локтя и была приподнята. После чего, юный немец покидает детскую, оказываясь в длинном холодном коридоре, который никогда не отапливался, при этом имея огромные окна, что сейчас скрыты под серыми шторами, меж которых стояли каменные статуи ангелов, смотрящие за проходящим мальчиком, сверля его спину своим взглядом… Иногда отвлекаясь на картины, расположившиеся напротив них… Пейзажи, натюрморты, портреты, а под ними расположились невысокие тумбы, обитые золотыми завитками, хотя сами состояли из тёмного дерева, как и паркетный пол. — Так, вот сюда нам не надо. — тихо прошептал мальчик братишке, резко сворачивая в небольшую дверку, что привела детей на кухню. Серое, унылое помещение, где был сплошной каменный пол, из которого выросли столы и печи, в основном для приготовления пищи. Из освещения были только три свечки, вот и всё… Положив малыша на один из таких столов, Вейм тихо подошёл к одному из столиков, где, довольно удивительно, уже было готово то, если чего Рейх был готов вставать утром… Ягодное пюре из черники, малины, клубники и крыжовника… Видимо вчера только приготовили. Субстанция лежала в баночке, закрытая марлевой тканью. Взяв банку и ближайшую ложку, Веймар подошёл к братишке, раскрыв тёплое одеялко и сажая на край стола мальчика, откинув марлю, запуская ложечку в пюре, зачерпнув немного, чуть больше трети, взглянув на ожидающего ребёнка, настороженно поднеся еду ко рту мальчика. — Учти, кусаться нельзя. — после чего ребёнок тут же съел данное ему лакомство, довольно улыбнувшись. — Да? Тебе вкусно? — спрашивал Веймарская Республика, всё черпая пюре, заодно внимательно следя, как по личику брата расплывается счастливая улыбка, а глазки так ярко светятся довольством и интересом… — Ну вот хорошо. — хмыкнул Вейм, зачерпнув в последний раз пюре, дав его брату, в чьём ротике закончилась последняя ложка, — Молодец… — тихо шепчет старший, отставив банку подальше, вставая у столика и прижимая сидящего малыша к себе, чтобы тот чувствовал его тепло, пока руки обвивают тельце, сберегая его от холода помещения… Почему же он так любит брата? И где мать этих детей? Увы… Но мать покинула семью, менее года назад, в одну холодную мартовскую ночь, которую вся немецкая семья не забудет очень долго… После которой на свет появился Третий Рейх, принеся отцу и брату огромное горе и траур на долгие месяцы. Впрочем, со временем, отодвинув потерю на второй план, Вейм наконец-то обрадовался этому кульку пелёнок, который сейчас спокойно дышал в его шею. Почему же? Эх, участь императорского наследника такова… Одиночество, уроки и бесконечные фальшивые улыбки, слова, чувства, мысли, что до неузнаваемости меняли любого обитателя этого особняка… — Ммх. — промычал Рейх, нарушая тишину, видимо желая залезть повыше, почти на братика, обращая на себя его внимание. — Что такое? Ты на ручки собрался? — спросил Вейм, чуть приподнимая братишку и придерживая его, прижимая к себе. — Хм… С тобой не помешает погулять. — задумчиво молвит братец, быстрыми шагами удаляясь из кухни, обратно в коридор, а позднее и на улицу… Удивительно… В небе ни облачка и так же светит солнышко, чуть грея землю, по которой бежит сотня ручейков к клумбам спящих цветов. Ветра в этом внутреннем дворике не было, благодаря стенам особняка… В центре сада раскинули свои ветви высокие голые вишни, под которыми устроились небольшие кустики мяты, а огородила это местечко каменная дорожка, на которой заботливо были установлены по три лавочки, на каждой стороне, пока прямо за ними набирали силу для цветения розы, сирени и лилии… Веймар без колебаний проходит к небольшой лавочке, усаживаясь на неё, держа удивлённого мальчика в руках, пока тот всё осматривал, глубоко дыша, впервые вдыхая столь насыщенный запахами воздух… И свежий… — Ух… Рейх, а ты знал, что ты уже большой? — неожиданно решает завести диалог старший, развернув к себе мальчика личиком, смотря прямо в непонимающие глазки. — Ты у нас уже взрослый. Поэтому нечего на руках сидеть. Пора самому ножками ходить. — говорил и разворачивал тёплое одеяло Вейм, решив научить братишку ходить, ибо носить его становилось уже сложно. Ведь мальчику надо было всё-всё потрогать, на всё посмотреть, поворочаться, как следует обидиться и уйти в другую комнату, подойти к папе, а не кричать на весь дом. Поэтому, когда тяжёлое одеялко было отложено в сторонку, старший взял Рейха на руки, поднимая над лавочкой, так, чтобы ноги касались досок, и только после этого отпустил, только придерживая. Лицо младшего выражало искреннее удивление, когда его тельце впервые приняло вертикальное положение, а ножки, да-да, те самые, как казалось, не нужные отростки, сделали крошечные шажки, не без помощи Вейма, который и двигал их. — Вот так… Скоро вообще бегать начнёшь! — хихикнул немец, переставив мальчика на свои ступни, держа уже только за ручки, да и сам поднимаясь с насиженного места, делая с младшим маленькие шаги по каменной дорожке. Пусть Рейх ходил неуклюже, заваливался, был готов упасть, однако… Братик его держал, чтобы мальчик никогда не пал, не увидел разодранные коленки… Это всё будет так далеко от мальчика. Ведь старший брат его всегда-всегда будет защищать… Правда ведь? — Б… Бла… — стал издавать звуки ребёнок, в конце концов выговорив: — Блат. — Да… Я брат… — только и выдохнул Вейм, уже слыша, как старые ворота особняка открылись. Папа и бабушка приехали…