Скоротечно

Баки говорит себе сразу: это ненадолго. Вовсе не потому, что он хочет куда-то уходить: нет, он впервые за несколько лет ощущает себя действительно счастливым. Проблема в другом: Баки знает, что ничто хорошее в его жизни не задерживается. Это — прописная истина, простая настолько же, насколько просто он может вслепую собрать автомат или попасть в цель со стометровки. Незыблемое правило, с которым ему пришлось смириться. Сначала — призыв в армию, когда они только начали понимать, что друг к другу чувствуют. Потом — плен, пытки и эксперименты, когда он только сумел найти своих людей в суматохе войны. Потом — падение, когда Стив поцеловал его и обещал, что всё ещё будет. Потом — распыление, когда они встретились впервые за долгие годы, пусть и для того, чтобы отстоять планету. Потом — установка телепорта и кейс в руке, «скоро буду, Бак», когда всё, казалось, только начало становиться нормальным. Жизни пришлось прилично потрепать его для этого, но Баки всё же усвоил этот урок. Усвоил, что бы хоть сколько-нибудь хорошее не появится в его реальности, вскоре оно закончится. Закончится, сколь бы ему ни хотелось обратного. И он снова остается один. После ухода Стива Баки не был готов позволять себе надеяться. Даже если началось всё действительно хорошо. В смешанных чувствах, уверенный, что пожалеет об этом, всё ещё вспоминающий раскол Мстителей Баки вытаскивал Гельмута из немецкой тюрьмы, полагая, что у него нет иного выбора. Помня холодный голос и уничтожающие его изнутри слова кода, он ждал, что столкнётся с тем же человеком, что отнёсся к нему как к инструменту и оружию, и будет из раза в раз проглатывать ненависть к нему ради цели. И — ошибся, сотни, тысячи раз ошибся. Оказавшись теперь с ним на одной стороне, Гельмут был осторожен и безукоснительно вежлив. Он признавал бэкграунд их прошлых отношений, но не позволял ему задавать тон, задаром преподнеся Джеймсу своё расположение, как если бы это было единственно верно. Земо вовсе не был их пленником, как бы это не предполагалось. Будучи человеком с планом на все случаи, владея значимыми ресурсами, он мог в любой момент подстроить ситуацию таким образом, чтобы скрыться. Но он отказался от этого в пользу времяпровождения с ними — и Баки оценил. В конце концов, их с Сэмом отношения были далеки от идеала — они оба были слишком хороши в том, чтобы перегнуть палку в доёбах. Пожалуй, им удавалось быть хорошими напарниками, но собеседниками — нет, определённо нет. Поэтому в моменты стагнации они предпочитали сидеть по разные края и делать вид, что не существуют друг для друга. А Баки чертовски нуждался в собеседнике. Последние недели заставили его особо прочувствовать собственное одиночество, впервые с ухода Стива низведя его на самое дно ямы угнетённости. Всё было настолько плохо, что он скачал тиндер — пусть и ненадолго, успев лишь с долей растерянности посвайпать парней с тиграми. В итоге — они тогда летели, и ожидалось ещё несколько часов в воздухе — Баки ухватился за благожелательность Земо как за путеводную нить Ариадны, полагая, что это может оказаться не такой плохой идеей, и приземлился на сидение напротив него, параллельно отмечая мелочи. Расслабленную позу, пальцы, беззвучно барабанящие по обложке книги, умиротворённое выражение лица. Подняв взгляд на него, Гельмут озарился мягкой и немного неловкой улыбкой. Он казался удивлённым, но с заметным удовольствием поддержал диалог, время от времени останавливаясь на всевозможных вопросах, связанных с искусством. Он словно зажигался изнутри, говоря о том, что было ему поистине интересно, и Баки понял, что с тем неподдельным воодушевлением, с которым Земо мог рассказывать историю очередного набора нот, он был готов выслушать что угодно. Творчество никогда не было его стезёй, а мысли о рисовании болезненно напоминали о Стиве, но лёгкая восторженность Гельмута, пожалуй, немного затрагивала и его. Так что — не то, чтобы он был как-то сильно против незапланированной лекции о красивых вещах, которые никогда не понимал. И даже, сам того не замечая, расслабился, позволив себе полностью уйти в слух. В конце концов, ну и что, что напротив него сидит человек, способный посостязаться количеством крови на руках с Зимним солдатом. В конце концов, кто будет доставать пушку в середине собственной совершенно вдохновлённой речи о современной переработке мелодий русских классиков. Был отчётливый плюс в том, что Сэм предпочёл закинуться таблеткой и проспать весь полёт — он пропустил вид Баки Барнса, увлечённо слушающего полновесный урок на глупую тему и уточняющего какие-то совсем нёрдовские моменты. Джеймсу вовсе не хотелось бы давать ему больше причин издеваться над ним. Это слишком утомляло. Тогда он подумал: «Что же, Земо может оказаться отличным собеседником. Нам всё равно придётся работать вместе, и нет никаких причин не проводить это время более занимательно. В конце концов, в далёких тридцатых тот Баки, максимально далёкий от крио, Гидры и убийств, был самую малость нёрдом. Или, может, не малость». С другой стороны: этого не было достаточно, чтобы счесть за «хорошо». Один хороший разговор почти ничего не значил. Но это можно было назвать «неплохо». Определённо неплохо. Баки мог себе это позволить. Он позволил. И пропустил мгновение, когда всё стало намного сложнее. Гельмут был предельно естественен в том, чтобы быть хорошим собеседником. Он уважал Джеймса и уважал его предпочтения, и был чертовски эрудирован во всём, о чём упоминал. С той же дотошностью, с которой говорил про музыку, он мог говорить и про оружие, и в этом тоже чувствовалось какое-то вдохновлённое вожделение, как если бы война тоже была искусством, притом совершенно особым. Вместе с этим, назвать его нормальным человеком можно было лишь с большой натяжкой — Земо, несомненно, был болен на голову и, пожалуй, болен сильнее, чем показывал внешне. Его моральный компас был безнадёжно сбит, отвергая идею ценности жизней незнакомых людей, и он не был готов скупиться на средства, следуя к цели. Пока это правило не поворачивалось к нему спиной, Земо считал, что важная цель способна оправдать что угодно. Казалось, что Гельмут глубоко травмирован случившимся в Соковии, но он никогда не говорил об этом. Существовали границы дозволенного, и он опредёленно не был намерен тревожить память семьи. — Моя цель в нашем вояже — убедиться, что суперсолдаты канут в лету, — мягко произнёс в ответ на закономерный вопрос Земо, явно не намеренный пытаться юлить, уверенный, что в любом случае реализует задуманное, — так что у тебя нет причин беспокоиться, что в какой-то момент я вас атакую. Мы в самом деле на одной стороне сейчас. Это было так странно — то, что в итоге Земо согласился бежать из тюрьмы, зная, что, вполне возможно, позднее окажется не в почти уютной немецкой, а в Рафте, лишь из-за того, что сыворотку воссоздали вновь. Как будто убийство суперсолдат было чем-то навроде кровной мести. Джеймс красноречиво ткнул указательным пальцем себе в грудь в немом вопросе. Гельмут тепло улыбнулся — совсем недавно Баки даже не догадывался, что тот способен улыбаться не только вежливо-формально, без единой чёткой эмоции. — Ты — исключение, Джеймс. И как Земо делает исключение для Джеймса, так и Джеймс делает исключение для Земо. Тот остаётся единственным человеком, бывшим ему когда-то куратором, которого он не убивает. Наверное, уже на этой точке ему стоило понять, что дело неладно. Что он тонет и совсем скоро исчезнут последние возможности остановиться. Но он не даёт себе времени на то, чтобы остановиться и осознать это. Он движется вперёд. Едва ли он осознаёт, когда говорить с Гельмутом, видеть его, слышать — становится чем-то естественным и нужным, на уровне базовых потребностей. Но не может не ощущать тепла где-то в груди в мгновения, когда задумывался об этом. Не может — внезапного косноязычия, когда поймал себя на мысли о том, что Гельмут красив, своей особенной красотой, непохожей на стандарты, но чарующей и притягивающей взгляд. Когда-то давно Баки Барнс умел оказывать знаки внимания, долго флиртовать, общаться на уровне языка тела. Когда-то — ещё в Бруклине, когда у него были сначала девушки, а потом Стив. Нынешний он едва ли помнит, как это делать. Его память — решето, а низменное понимание других людей искорёжено пытками и низведением до оружия. Его хватает на то, чтобы улыбаться и отвечать что-то по теме, быть может, улавливать особо яркие эмоции, но дальше — стена. Иногда он отказывается принимать, насколько поломан, но чаще принимает это как аксиому. Нет ни единого шанса, чтобы Баки сумел сделать всё правильно — с ухаживаниями и мягкими намёками. Он даже не уверен, актуально ли нечто подобное в нынешнем веке, как если бы за прошедшие годы измениться могло что угодно. Но тяготиться чувствами и лгать как себе, так и другим, никогда не было в его правилах — даже тогда, в Бруклине сороковых. В очередной день их пребывания в квартире Земо расслабленный Гельмут встречает Баки в гостиной, небрежно салютуя ему. Он развалился в кресле, неряшливо-уютный в топорщащейся тёмной рубашке, держащий на коленях очередную книгу. Невероятно мягкий в лучах встающего солнца, словно бы свет исходил и изнутри него также. И Джеймс, плюнув на всё, решительно подходит к нему — Земо приподнимает брови, очевидно обозначая непроизнесённый вопрос — а потом склоняется, цепляет рукой под подбородком, поднимая голову, и целует, ощущая, как его сознание медленно затягивает в туман беспамятства. А потом Гельмут отвечает. И вот в этот момент Баки говорит себе — это ненадолго. В завязавшихся отношениях Земо столь же обстоятелен, как и в общении. Он перехватывает большую часть инициативы на себя, водя Джеймса по картинным галереям и ресторанам, приглашая в театр и оперу, безукоснительно следуя лишь ему понятному порядку. Отслеживая реакции Джеймса на те или иные места, Гельмут меняет направления в процессе, отбирая в итоге наиболее предпочтительные. Ему в самом деле идёт подобный тип досуга — в конце концов, он был аристократом, и кого-то именно такого, всматривающегося в лишь ему понятный смысл малоизвестной работы, ожидаешь встретить в полупустой галерее. Не сказать, что Баки против такого, но он сам себе кажется здесь чужим, как будто случайно заглянул не туда. Иначе, нежели Гельмут, но он также находил удовольствие в нахождении смыслов, видя в образах призраки прошлого, настоящего и будущего, упираясь на то, что нет значения, что именно имел в виду автор, пока существует его личное субъективное восприятие. Земо, казалось, был готов поспорить. И спорил — они не могли прийти к компромиссу почти неделю, твердо стоя на своих позициях. Гельмут, несомненно, мог бы отступить в любой момент, поступиться своей точкой зрения ради завершения, но, поймав первую пару раз убийственный взгляд Джеймса при попытках, отставил подобный вариант. То, что им в итоге удалось сойтись на том, что любой личный опыт созерцания должен проживаться отдельно от задумки и желания автора, но не отменять его, было чем-то уровня чуда. Компромисс во всей своей красе, но вымученный едва ли не часами обсуждений. И — это было прекрасно. После ухода Стива Баки успел позабыть, что в отношениях с кем-то может быть так хорошо. Целоваться по утрам, ходить по разным местам, смотреть фильмы и вечно что-то обсуждать. Земо, выглядящий отвратительным выбором для краткого перепиха, оказался очень осторожным и нежным романтическим партнёром, отчего-то лелеявший его так, словно он в самом деле был чем-то невероятно ценным. Но он не был ценным, возможно, он даже живым не был. Иначе почему Стив, обещавший быть с ним до последней черты, ушёл? Должно быть, Баки — тот Баки, которому клялся Стив Роджерс давным давно — погиб ещё тогда, когда из его останков слепили Зимнего солдата, но ему потребовалось больше времени, чтобы осознать это. Что оставшийся человек, зовущий себя Баки, — не более, чем разбитое стекло. Говоря честно, в худшие дни после ухода Стива Джеймс жалел, что тот не понял раньше. Что не оставил его — ещё тогда, может, во время озарения, а, быть может, во время гражданской войны. Быть может, тогда раскола бы не случилось, а Земо потом выбросил бы его, как ненужную вещь, как позже выбросит и теперь. И это вовсе не будет виной Гельмута — лишь Баки, одного лишь Баки, из-за того, что он не был достаточно хорош, чтобы оставаться интересным хотя бы немного дольше. Он знал — такие, как он, неимоверно прекрасные и очаровательные, уделяют время тому, чтобы насладиться чем-то новым, попользоваться, а потом найти нечто новое. Всё было в порядке — в конце концов, он знал это, когда в залитой солнцем гостиной подходил к Гельмуту, дабы поцеловать его. Он всегда оценивал последствия. Даже если его внутренности завязывались в узел от мыслей о том, что всё это закончится, он не имел права требовать большего. Он не заслуживал даже этого — но, по крайней мере, мог насладиться тем немногим временем, что даровал ему благодушный барон. Он перехватывал инициативу реже — не потому, что не мог, а потому что в нём осталось не так много всего, чтобы чего-то хотеть. Слишком часто хотелось отдать выбор — любой выбор, даже особо важный, а ерундовый и подавно — кому-то другому. А Земо, казалось, прекрасно это понимал. Но тогда, когда он всё же брал организацию на себя, они могли потратить вечер, пристреливаясь на полигоне или отстреливаясь в пейнтболе, или могли сходить в кафе или бургерную, или — всё ещё в галерею, но в одну из современных и малоизвестных, из тех, что могут ютиться хоть в подвалах, и это не будет иметь никакого значения. Джеймсу нравился современный полёт фантазии и её необузданность, новые и новые решения. А Гельмут, улыбаясь, соглашался на всё, что он предлагал, и, как хотелось бы верить Баки, также хорошо проводил время — и по касательной задевая шариком с краской, и забурившись за крафтовым пивом, и поднимаясь к очередной инсталляции по винтовой лестнице. По крайней мере, Джеймсу хотелось верить, что он не заскучал уже сейчас. Потому что знал — вежливый интерес не продержится дольше пары недель, даже если Земо зачем-то не захотел бы обрывать с ним отношения заранее. Иногда он задумывался, желает ли Гельмут использовать его в качестве пешки в своей войне вновь, и с болью признавал, что теперь согласился бы на такую участь. Теперь, узнав, насколько невероятен Земо как личность — согласился бы. Просто потому что был бы полезен. Потому что это значило бы, что он стоил потраченных усилий. Но вместе с этим мысль о подобном отдавалась затаённой, но тяжёлой болью — он всё ещё помнил Гидру, помнил дубинки и обнуления, помнил запах озона в воздухе, как и помнил тяжёлый металлический привкус крови на языке. Он не желал подчиняться — боле никому. Но, в конце концов, всё будет намного лучше, если новый куратор будет носить лицо Гельмута. Возможно, ему даже не понадобятся коды, чтобы сломать Баки заново. Он силится сделать вдох, теряясь в пространстве, диссоциируясь, ощущая, что это тело ему даже не принадлежит — грузный труп прошлого «чего-то», изломанная пустышка, из которой выскребли силу жить своей волей. Обнимая Баки со спины — опасный ход, но Гельмут никогда не боялся его на самом деле — Земо кладет голову ему на плечо и с улыбкой в голосе говорит: — Я никогда тебя не оставлю, Джеймс. Ты представить не можешь, насколько ценен. …Но он не верит.