Гамаюн - птица певчая

Первое воспоминание о детстве — две рыжих макушки на фоне белых стен Могильника. Хотя, то, что это стены Могильника, узнается позже, так же, как и клички, и возраст, и то, почему они здесь. Сейчас же есть только два огненных пятна на фоне белых стен — таких же, какое девочка видит в зеркале. В комнате нет игрушек, нельзя шуметь, но девочкам звуки и не нужны — они прекрасно понимают друг друга без этого. Мелькающая иногда фигура мужчины, лицо которого словно меняется на чье-то чужое, когда он улыбается, о чем-то расспрашивает, проводит странные манипуляции, то что-то слушая в груди, то прощупывая позвоночник, оставляет в легком недоумении, но эти действия привычны, и девочки не обращают на это внимания. Девочкам около 7, когда их выводят во двор, заполненный детьми их возраста и старшими. Людей слишком много, сестры жмутся друг к другу, тихо напевая какую-то песенку — они всегда пели, когда нужно было отвлечься. Громкий голос одной из старших над головой возвещает, что она нашла трех певчих птичек, и к концу дня девочки привыкают к тому, что теперь к ним обращаются Сирин, Алконост и Гамаюн — птицы-девы из сказок. Их подселяют к новой соседке, которая безуспешно пытается найти хоть малейшее различие между тремя словно скопированными девчонками, смеющимися и постоянно меняющимися местами. В конечном счете им просто плетут разноцветные браслеты для различия. Серый Дом принял трех пташек под свою опеку. После Выпуска старших их определяют к Птицам. Логично — птицам положено быть в Гнездовище. Прихотливые мандевиллы, доверенные тройняшкам, распускаются под негромкое слаженное пение, остальные цветы пускают побеги и бутоны, Гнездо пестрит яркими красками, словно зачарованное голосами Птиц-дев, приносящими радость, как гласят легенды. А им больше ничего и не нужно — они расцветают вместе с растениями, взрослея, учась гадать и предсказывать судьбы, плести, вышивать и находить ключи. Все заканчивается, когда Сирин и Алконост остаются в Могильнике. В Доме воздух словно искрит рядом с Гнездовищем, в котором младшая из сестер осталась одна. На 6 день обитатели Третьей вздыхают с облегчением и одновременно тревогой — напряжение пропало, но вместе с ним ушла Гамаюн. Ночью из коридора Могильника раздалось тихое, захлебывающееся тоской пение. Дом молчал, слушая прощальную песнь младшей Птицы. Под утро в комнату вернулось то, что осталось от прежней Гамаюн. Прежде огненные волосы стали седыми от горя, лицо осунулось, подол неуместно яркой кофты был измочален пальцами. Так траур впервые пришел в Гнездо, столь бесцеремонно заявив о своих правах. Не было звонкого переливчатого смеха, разделенного на троих, цветы остались бесхозными. Предсказания были редки и печальны, и от того, что сбывались, было лишь хуже. Она предсказывала плохое не от злобы, просто не могла смотреть на хорошее, лишившись большей части своей души. От девушки шарахались, как от чумной, на полметра вокруг нельзя было подойти, не чувствуя пронизывающий холод. Сестры остались с младшей, причиняя ей еще больше боли — не по своему желанию, но иначе не могли. Птица певчая стала серой. Серая Птица в Сером Доме. Смерть Макса погрузила Третью в траур окончательно. Пришедший Рекс, убитый горем также, как когда-то Гамаюн, не реагировал ни на что. Разбудило его от ступора почти беззвучное пение сидевшей рядом Серой, разделяющей с ним его горе. Они остались в своих одиночестве и скорби вдвоем. Вечная сигарета в пальцах девушки, пугавшая всех вокруг лишением голоса, повлияла лишь на слабое с рождения здоровье легких. Пение прекратилось само. Тихие хрипы и шипение от боли в позвоночнике лежащей Гамаюн по ночам доводили до паники всю стаю, но в такие ночи ее успокаивал тихий шепот Папы и холодный горшок Луиса, оставляемый в ее пальцах. В ответ на это после каждой ночи, которую Стервятник проводил, мучимый болью в колене, Гамаюн на утро находили заснувшей возле его постели и положившей тонкую ладонь на поврежденный сустав. Очень редко, находя Птичьего Папу на грани, Гамаюн пела. Ее песни не приносили ему радости, они не смогли бы сделать этого ни для кого больше, но Стервятнику они дарили облегчение, хотя бы ненадолго. Еще одной гранью их общения стали вечера, в которые Гамаюн пила. Рекс не оставлял ее на своих птенцов, сидя на стремянке и наблюдая за девушкой, но чаще они проводили вечера вдвоём на крыше, куда оба взбирались с трудом и где закатное небо уносило с собой тихие беседы и бутылку настойки. Их неторопливо бредущую по коридору пару обходили по стенам, ибо трое теней вокруг создавали вакуум пустого пространства. Какие бы слухи не ходили об этой паре, при них никто не решался даже упоминать об этом. Они сошлись на фоне общей боли, но спустя время каждый из них, не говоря другому, отметил внутри себя трепетную нежность и что-то еще, не выходившее во что-то низменное и приземленное. Появились мягкие касания, полувзгляды… Рыжий, махавший перед носом Гамаюн легко опознаваемым квадратиком и многозначительно игравший бровями, непременно получал от Стервятника полушутливый выпад тростью, продиктованный не ревностью, но желанием оградить Серую от подобного. Он едва ли мог испытывать к девушке что-то столь жалкое, как ревность, продиктованную первобытным инстинктом собственничества… Когда во время последней Ночи Сказок Лорд отдал свою шестеренку от часов Стервятнику, Гамаюн была готова беспрекословно отпустить его. Через боль и собственные невыплаканные слезы, понимая, чего стоит такая вещь. Она и сама просила у Властелина Времени такую, не для себя — для него, но тот отказал ей. Папа принес шестеренку ей, но она сбежала, спрятавшись на крыше в ожидании его ухода. Ей не осталось ничего — любимый ушел, сестры мертвы, она пуста и сломлена от горя очередной потери. Но, сунув руку в карман, вместе с зажигалкой она находит прощальный подарок для нее от Шакала — еще одну шестеренку.

***

На новом кругу маленькая Гамаюн, затихнув на полуслове песни, почему-то излучающей ликование, встречается взглядом с Рексом, лежащим щекой на бедре брата и постукивающим пальцами в такт мелодии. Они встают и выходят в коридор, медленно прогуливаясь. Мимо бегут жители Дома, едва не цепляя их плечами и оглядываясь на странноватую парочку, держащую друг друга за кончики пальцев. Он — выглядящий старше своего брата и теперь отличимый, она — ставшая еще большей копией сестер, но со взглядом почти старухи. — Знаешь, Рекс, мне почему-то так хочется назвать тебя Стервятником…