Птица и Клетка

Он добирается до больницы за десять минут до конца времени посещения — его пустили, узнав. Игорь подходит к отгороженному от остального пространства стеклом и сеткой большому пустому помещению, посреди которого застыла в неестественной позе фигура. Словно птица в клетке, — думается Грому, — экспонат, образец для изучения, интересный случай, как вскользь отозвался о нем лечащий врач. Испытывать к этому человеку что-либо кроме презрения и всепоглощающей ненависти было невозможно, но Игорь смотрел на сутулые, слегка подрагивающие будто от озноба плечи и чувствовал только жалость. Человек из клетки не оборачивается. Было не понять, слышит ли он тихие речи врача по ту сторону стекла или же настолько погрузился в себя, что до внешнего мира ему уже нет дела. Только плечи дрожат. Гром стоит там несколько минут, а потом разворачивается и уходит, так и не нарушив молчания. Он не видел лица, не услышал голоса того, к кому приходил, и, возможно, это было к лучшему. Он не уверен в том, что хотел бы этого.

***

В следующий раз Гром показывается в психбольнице через неделю — проходил мимо и решил убедиться, что все по-прежнему. В порядке. Его пустили быстрее, и он не знает, стоит ли этому радоваться. Разумовский смотрит на него не отрываясь. Игорь назвал бы этот взгляд безумным, но это было бы очень плохой шуткой. Поэтому он благодарно кивает медсестре за принесенную табуретку и ставит ее в метре от стекла, ограничивавшего птичью клетку. — Привет. Разумовский не отвечает. Он не дрожит, как в прошлый раз, но все еще сидит по центру помещения, скрестив ноги по-турецки и неестественно выпрямив спину, его руки спрятаны под ремнями смирительной рубашки. Что-то в его облике нервирует. Наверное, все-таки взгляд — прямой и цепкий, не маньячно-дикий как во время их драки, но и совсем не похожий на взгляд знаменитого миллиардера-гика. — У тебя стены не мягкие, — глупо бросает Игорь, усаживаясь на табуретку. Ответа не следует. Игорь еще раз осматривает клетку, пытается заглянуть в окно внутри нее (да кто ж так делает?), не вставая с места, оборачивается на медсестру, стоящую неподалеку и снова возвращается к Разумовскому. Тот все так же остро смотрит в ответ и, кажется, даже не дышит. Хочется сказать: «Ты же знаешь, так будет лучше». Но какой смысл? Даже если бы Разумовский кивнул, согласился с тем, что ему лучше быть в клетке, чем где-либо еще, это бы что-нибудь изменило? — Я приду еще, — вместо этого говорит Игорь и поднимается с табуретки.

***

— Любопытный случай, — говорит лечащий врач, когда Игорь снова появляется в больнице через две недели. — Иногда мне кажется, что он будто собирается в одно целое. Надо понять, как помочь ему чаще оставаться в этом состоянии. Очень интересный пациент. За «интересного пациента» немного хочется врезать. Но самую малость, потому что доктор вроде как полезен и действительно пытается что-то сделать, в отличие от всех остальных. Игорь кивает и ищет глазами табуретку. — Мои визиты могут сделать хуже? — Не знаю. Приходите — посмотрим. И Игорь приходит. Нечасто, раз в пару недель, когда работы поменьше, чтобы можно было хотя бы зайти внутрь до окончания часов посещения. Его никогда не гонят, даже если он засиживается на табуретке у стеклянной двери допоздна, — наверное тот врач запретил. Разумовский никогда не разговаривает. Сидит в разных частях комнаты, иногда смотрит на Грома в ответ, иногда пытается выследить пролетающую по небу птицу, иногда дрожит и жмурится, словно что-то липкое и страшное обнимает его за плечи. И молчит. Иногда Игорь просто сидит за стеклом, иногда читает вслух, иногда рассказывает дурацкие истории из рабочих будней. Старается не шуметь, чтобы не потревожить других пациентов, и уже не пытается ответить себе на вопрос, зачем он появляется здесь снова и снова. Больше всего ему нравятся те дни, когда взгляд у Сергея осмысленный, хоть и неприятный. Ну, улыбки и легких фраз от него никто не ждет. Бывает, Игорь думает о том, что некогда недееспособного человека можно снова признать здоровым. Кажется, в таком случае его даже не сажают в тюрьму, если в психбольнице он оказался после совершения преступления. Не то, чтобы его волновали подобные случаи, или было, к кому их применить. Не то, чтобы была надежда. Пару раз Грома в клетке встречает Чумной Доктор. Он шипит и дергается, кажется, что еще секунда и он заорет на него, обвиняя во всех преступлениях мира, может даже разорвет ремни смирительной рубашки, подбежит к стеклу и забарабанит как проклятый в тщетных попытках выбраться наружу. В такие дни Игорь молчит и старается не смотреть за стекло. Ему кажется, если посмотрит, увидит, как хлопают крылья гигантской черной птицы, хищной и желтоглазой. Он только старается меньше вслушиваться в разъяренное шипение. Но все-таки он раз за разом начинает диалог в слабой надежде, что сегодня что-то изменится. Например: — Дубин — такой дубина, ты не представляешь!.. Или: — Юля говорит, что у меня диван неудобный… Однажды даже: — Вчера нашел шавышную на Петроградке, там кладут не чесночный соус, а какой-то хитрый, кисло-сладкий. Вкусно. На это Игорь даже не ждет ответа. Ему, наверное, не стоило заговаривать про еду. Как здесь вообще кормят? Он уходит с головой в мысли о столовых в больницах и чуть не пропускает тихое: — Я больше люблю кетчуп.

***

— Мы одинаковые, — говорит как-то Игорь. — Теперь я это понял. Ведь я действительно хотел бросить тебя с крыши, и не важно, с собой или без. Разница между нами, в общем-то только в том, что ты убивал, а я — не успел. Разумовский кивает. Сейчас он в своей лучшей стадии, теперь даже способной на редкие разговоры. Смирительная рубашка никуда не делась, но доктор как-то сказал, что можно попробовать ненадолго ее снимать. — Я рад, что ты это увидел, — как будто удовлетворенно произносит он, а затем смотрит на Игоря блеснувшими чем-то опасным глазами. — Но почему-то только один из нас сидит в психушке. Игорь хочет было сказать про раздвоение личности, но осекается — как будто у Сергея был шанс об этом забыть. — Тебе становится лучше? — вместо этого спрашивает он. Разумовский отворачивается и бездумно гипнотизирует окно своей клетки.

***

— Я планирую подать документы на получение попечительства. Недавно в клетке появился небольшой диван без каркаса — теперь Разумовский практически всегда сидит на нем, развалившись или скрючившись в зависимости от фазы. Сейчас он только мельком смотрит на Игоря, когда тот только подходит к стеклу, а потом возвращается к разглядыванию неведомых узоров на потолке. — Не думаю, что мне светит ограниченная дееспособность в ближайшее время, — тянет он. — Мы найдем непредвзятого специалиста, — отвечает Игорь. Разумовский улыбается. Остро, неправильно. — Не боишься, что я выйду и продолжу то, что начал? — будто невзначай интересуется он. Гром знает, что Птица где-то там, сидит внутри и ждет. Но доктор утверждает, что она может больше никогда не появиться, если не создавать для нее благоприятных условий. «Сергею стало лучше», — говорит он, — «Но я не думаю, что его когда-нибудь можно будет назвать здоровым человеком». Игорю же хочется перестать ходить в психбольницу почти так же часто, как к себе домой. — Никто не говорил, что будет легко, — отвечает он после недолгого молчания. Хорошо, что Разумовский никогда не спрашивает, зачем это Грому. Потому что ответа у него нет. Только странное чувство привязанности к как будто и не врагу. Пчелкина говорила про суперзлодеев, но разве можно назвать злодеем человека, который искренне заботился о людях и помогал им по мере возможностей? Иногда Игорю кажется, что еще немного, и он начнет оправдывать Чумного Доктора. Это никуда не годится, но полный горечи взгляд Сергея, который Игорь иногда ловит в отражениях на стеклах, разоружает. Ведь не виноват же он в том, что с ним сыграл настолько злую шутку собственный разум? Иронично. *** — До сих пор не купил белую пешку? — спрашивает Разумовский, бросив мимолетный взгляд на шахматную доску. — Откуда ты… — начинает Гром, но осекается, сопоставляя части головоломки вместе. — Так это ты ее украл?! Я весь дом перерыл в поисках. Ты — настоящий злодей. Ему кажется, или ответная улыбка не только самодовольная, но и немного смущенная? — Мило с твоей стороны привести меня сюда, — Сергей подходит к окну и застывает, задумавшись о своем. Игорь ему не мешает. Он распаковывает немногочисленные пожитки, привезенные из башни «Вместе», стараясь не шуметь, и думает о том, что врач, возможно был прав, считая, что прежнее жилье будет пробуждать прежние воспоминания и желания. Зачем это ему, Грому, он все еще старается не думать. Пчелкина как-то пошутила, что он, дескать, пытается найти себе напарника, который не против активного ведения допросов и прочего превышения полномочий. Ее почему-то не волнует, что Разумовского никогда не допустят до работы в полиции. Чудо вообще, что его выпустили. Гром никому не расскажет о том, сколько миллиардерских денег он вывел с тайных счетов на взятки нужным людям. Он надеется, что это не было главной ошибкой в его жизни, но беспокоит его то, как легко было спросить Разумовского о доступе к счету. Такое чувство, что Сергей дольше думал, перед тем, как ответить. Проходит минут десять, но он все еще смотрит в окно, наблюдая за чем-то. Игорь подходит ближе, напоминая о своем присутствии. — Там птицы, — говорит Разумовский, не меняя позы. Гром выглядывает в окно. На подоконнике копошатся голуби, выискивающие несуществующие крошки. Он смотрит на Сергея, пытается понять, не нужна ли ему какая-то помощь. Тот словно замечает это волнение и, наконец, отворачивается от окна и смотрит Грому прямо в глаза. Его взгляд тяжелый, наполненный чем-то невыразимым, тоскливым. — Птицы, — повторяет он. В этот раз Игорь, кажется, понимает.

***

Жить вдвоем в маленькой квартире, в которой только недавно появилась дверь в туалет, довольно неудобно, но никто из них не жалуется вслух. Грому спокойнее, когда он знает, что Разумовский не слетает с катушек прямо сейчас. А что до Сергея… Это жилище лучше, чем психбольница, и окно здесь больше. Ест он мало, все свободное время читает книги, иногда смотрит на шахматную доску, но никогда ее не трогает. Сергей постоянно выглядит уставшим, как будто все силы он тратит на какую-то внутреннюю борьбу. Наверное, так и есть. Игорь никогда не спрашивает, но не забывает покупать таблетки согласно рецепту. Он начинает брать меньше работы, потому что поимка преступников вдруг становится менее важной, чем тихие вечера в своей квартире. Игорю кажется, что помочь Сергею восстановиться гораздо полезнее для города и его жителей, чем поимка пары воришек. Может, так оно и есть. Игорь замирает, когда Сергей как-то раз бесшумно подходит к нему со спины и утыкается лбом между лопаток. Кажется, это первый раз с того вечера, когда они касаются друг друга. Стоять так немного неудобно, но на удивление спокойно. Когда давление со спины пропадает, Игорь еще долго стоит, не двигаясь. Иногда Сергею становится хуже. Как-то раз он начинает рассказывать, что хочет сделать с теми, кто так спокойно подписывает приказы о сливе отходов в Неву. Игорь не перебивает, но думает о том, что он заигрался в доктора и мессию и, кажется, пора это прекращать. Он не справился. А потом Разумовский твердо добавляет: — Я очень хочу очистить землю от них. Но я этого не сделаю. Игорь отслеживает взглядом трагичный излом темных бровей. Врет, чтобы запутать? — Считай это благодарностью, — произносит Сергей и недовольно поджимает губы — и так сказал слишком много. Игорю хочется в это верить. И иногда он может себе позволить делать то, что хочется.

***

Разумовский сидит на диване и что-то увлеченно печатает в ноутбуке. Интернета там нет, потому что нельзя, так что Гром не беспокоится. Он садится рядом и пытается не сильно пялиться на выпавшую из рыжей прически прядь, наверняка закрывающую обзор. Но через некоторое время он не выдерживает и аккуратно заправляет прядь за ухо. Сергей застывает, его глаза неотрывно смотрят в ноутбук, и теперь он точно не дышит. — Прости, — говорит Игорь и медленно убирает руку обратно, как вдруг его запястье перехватывает худая бледная ладонь. Хватка у Разумовского на удивление сильная и уверенная. Теперь он смотрит на Грома, и тот впервые за долгое время совершенно не может понять эмоцию, светящуюся в его глазах. — Прости, — повторяет он. Разумовский тянет его руку на себя. Все еще сбитый с толку Игорь поддается, и в следующую секунду к его пальцам прижимаются теплые губы. Чуть ослабив хватку на запястье, Разумовский по очереди целует костяшки, не сводя с Игоря взгляда. Затем он поворачивает его ладонь и проводит носом по запястью, пряча за волосами озорную улыбку. Этот жест настолько интимный и завораживающий, что Игорь на секунду выпадает из реальности и только любуется. А потом касается той же рукой щеки Разумовского, пытаясь очертить линию челюсти. Сколько раз он думал о том, чтобы это сделать, но никогда даже и представить не мог, что это может произойти на самом деле. Сергей разжимает пальцы, и Игорь не пытается задуматься над тем, хороший это знак или плохой. Он наклоняется вперед и аккуратно целует растянутые в усмешке губы, настолько же тихо и невесомо, как до этого целовали его пальцы. Сергей отвечает коротким поцелуем в угол рта, и Игорь почувствует, как на затылок ему опускается ладонь. Он хочет прижать к себе хрупкое тело в его собственной растянутой футболке, но боится отпугнуть, поэтому целует снова. Его скул щекотно касаются рыжие волосы, а рука на шее не дает усомниться в реальности происходящего. Сергей отстраняется и смотрит на него тепло и немного грустно. Впервые, наверное, Игорю не тяжело от этого взгляда. Он улыбается в ответ.