В один конец

У них вместо кислорода съёмки и взгляды, незаметные прикосновения перед камерами и поцелуи в гримерке. У них огромное количество шуток и отговорок на вопросы о том, почему губы красные, почему одежда сидит так, словно ее кто-то пережевал и нацепил на них, почему глаза такие горящие, веселые, ж и в ы е. Паша вечно лезет дрожащими от адреналина, от нетерпения и от А р с е н и я пальцами в его волосы, смеётся на недовольное шипение и утягивает в поцелуй, прикусывая и так уже опухшие губы. Арс улыбается ему в губы, ведёт языком по зубам и держит его руки, предупреждающе качая головой. Только не волосы, Паш, только не волосы. Они снимают номер после съёмок, потому что четырёх дней н е д о с т а т о ч н о. И это всегда похоже на цирк, потому что для этого нужно надеть маску, очки, парик и вообще другое лицо, потому что если о них узнают, то не избежать скандала, презрения, оскорблений, разорванных контрактов и разваливающихся жизней. И прекратить бы, раз всё и так уже висит на волоске, на тоненькой-тоненькой ниточке, готовой оборваться вместе с ними, но держится же, правда, Паша? Арсений заглядывает ему в глаза и видит в них тоже самое — страх, страсть, граничащую с безумием радость, н е ж н о с т ь. Они утопают друг в друге, словно в сугробах снега, только в снегу холодно, а им жарко, так, словно всё это скоро сгорит, оставляя лишь пепел после себя, жарко, будто им нельзя ближе, легко ведь подпалить свои крылья и лишиться всего этого, но жар ведь спадает, только когда губ касаются такие знакомые губы, чуть сухие и всегда податливо-мягкие, р о д н ы е. Они никогда не прощаются, потому что у Арсения два билета (и выкупленные четыре, чтобы никаких соседей в купе) на поезд в Питер и огромный термос с ароматным кофе. Они встают рано утром, подталкивая друг друга и смеясь с этого больше, чем с шуток на съемках, потому что легко как-то и слишком у ю т н о. Садятся в поезд и смотрят в окно, Арс голову кладёт на сложённую на стекле руку, а Паша — ему на плечо, на его мягкую рубашку, которая вечно пахнет кондиционером, совсем как два года назад, когда они впервые сели на этот поезд вместе, и чуточку, самую малость — и м. Они пьют кофе скорее по традиции, а не потому, что им хочется, но ее нарушать нельзя, это как звено в цепочке всех этих их действий — не нарушай ничего из списка и всё будет как п р е ж д е. Питер приближается быстро, слишком быстро, это всегда крутится у обоих на языке, но никто вслух не произносит, потому что сказать это нельзя — будет ещё хуже, а ничего не изменится. У него билет на поезд всегда в один конец, поэтому Арсений целует Волю в макушку, встаёт, забирает сумку с вещами с полки и быстрым шагом выходит из купе, забывая каждый раз свой термос, в котором кофе хватает Паше ровно на одну кружку, как и нужно, и забывая сказать, что это больше не п о в т о р и т с я. А Паша выдыхает с облегчением, потому что эти слова не были произнесены вслух, а значит бессмысленны, сжимает в холодных руках всё ещё теплый термос и ждёт, пока поезд наполнится пассажирами, которые торопятся в Москву. А ещё он ждёт Арсения. Он появляется за окном всегда в последнюю секунду, когда поезд издаёт последний гудок, смотрит молча, и на лице ни единой эмоции, а в глазах словно тает снег в океане, тает вместе с болью и словами, которые они не произнесут никогда — л ю б л ю…