тобой единожды спасённый.

И как он, гениальный, пресловутый, мозговитый, точный до мелочей, до тысячных, просчитывающий каждый свой шаг, сумел так глупо попасть впросак. Да даже заблудился нелепо, — нужно сразу было сразу звонить Олегу, — свернул не туда, или это дорога не туда свернула, оглянуться не успел, как резко сменились перед ним ажурные нефритовые здания на потрёпанные временем и людьми трущобы. Серёжа знал, что остановиться, хотя бы открыть карту и прикинуть то, где, что и как, разумнее, чем пытаться выбраться из импровизированного лабиринта самому, а спрашивать (значит лишний раз довериться и лишний раз убедиться в правоте своей позиции) — нерационально. Физической силой Разумовский, увы, не оказался наделён, поэтому парочка забористых и к тому же исполинских мужиков основательно и оперативно вжала его в стенку проходного двора. От страха всё нутро сжимается, парень только и может, что судорожно ёрзать на месте, в попытках хоть как-то увеличить расстояние, отбиться от резко настигнувших нападчиков. Серёжа знал, что будет дальше, что за этим всем последует, и как он потом будет относиться к себе за свою же неспособность банально защититься, вдарить как следует между ног, да хотя бы по ноге, поймать секунду-две, чтобы убежать. — Не рыпайся блять, быстрее закончим, быстрее домой пойдёшь. Рыжеволосый трясётся, переплетает собственные пальцы и сжимает до побеления, пока над ним неустанно продолжают глумиться. В голове вновь всплывает эпизод из детского дома, где зажавшие в углу старшеклассники мало того, что высмеяли, так ещё и оставили с кровоточащим носом, ободранными коленями и порванной любимой игрушкой, которую маленький мальчик, по сути ничего им не сделавший, прижимал к себе и плакал тихонько. И сейчас плачет, сильно-сильно стискивает веки, будто, если он представит, что этого ничего нет на самом деле — и правда пропадёт, как дурной сон или ведение, которое душит, душит, душит. А так хотелось видеть и слышать что-то не страшное, что-то приятное.. Мыльные пузыри, переливающиеся радужными цветами на солнце, зелёные холмы, насколько хватало взгляда, неспокойное море с шумом и плеском волн, прямо как в его глазах. Тишина оглушительно болезненная прерывается каким-то до боли знакомым голосом, только вот, для Серёжи всё, как в тумане: судорожный крик, парочка звонких ударов, грубое "Подержи". И снова тишина. Открывает свои небесно-голубые глаза лишь на том моменте, когда с багровающей ссадиной соприкасается что-то мягкое, но шиплющее настолько, что и до того трясущийся Разумовский пропускает через тело новый разряд лихорадки, стесняя костяшки до побеления, до скачущих перед глазами звёздочек. Серёжа и правда становится похож на дворового пса, что по подъездам шатается грязный от дождя, без уха или глаза от малолеток, что на руки не идёт и шипеть начинает, когда кто-то пытается проявить ласку, потому что просто не привык и людям не верит. — Тише-тише-тише. Игорь Гром. Как током прошибает от осознания, поэтому первые пару секунд он просто рассматривает пытающегося извлечь из неподдающейся упаковки пластырь мужчину или куда-то за, вне пространства и времени, просто сверлит дырку в чужом лбу. — В-Вы мне жизнь спасли.. — приглушённо мямлит Серёжа, пока шелковые волосы прячут за своими бесчиленными мередиадами чуть ли не половину лица, и он от страха и оцепенения не может скинуть их обратно, так и застывая в этом положении. Игорь поднимает медленно глаза, не меняя позиции головы, получается исподлобья, смотрит каких-то пару секунд на зашуганного Разумовского и почему-то усмехается (или улыбается своеобразно) необычайно для него по-доброму, клеит пластырь на горящую алым ранку, чуть надавливая пальцем, пока рыжеволосый изучает территорию вокруг себя: старый пыльный диван, сверхъестественно габаритных размеров окно, на котором почему-то хочется задержать взгляд, ничтожное количество света, идущего разве что из бесчисленного количества настольных ламп, отчего всё помещение было погружено в какой-никакой мрак, разбросанные по всей площади книги, листки и ещё Бог знает что. — Мне повезло, что Вы рядом оказались.. — Да ладно, чего уж там. Теперь взгляд останавливается на Громе и том, как не вяжется его образ с тем, насколько трепетно ведёт себя сейчас, заставляя биться в догадках от края к краю: ничего однозначного. Задыхается. Медленно, но основательно, будто кто-то или что-то вне пространства и времени неспешно и плавно закручивало ручку подачи кислорода, отчего желание схватить его как можно больше, насколько хватит лёгких под избитыми и потрескавшимися рёбрами, которые всегда-всегда жутко ломило, даже от неосторожного телодвижения. — Может, чаю..? — Нет, спасибо. — на автомате выбрасывает полицейский, мнётся, поднимает несокрушимый взгляд на парня и поднимается, вдруг, с места. — Да, конечно. В чужой кожаной куртке невыносимо уютно: ощущает это идущие извне тепло каждой клеточкой тела, и он готов был поклясться, что это шло изнутри, разливалось под кожей, текло по венам, расползаясь под левым ребром вязкой субстанцией. И почти-почти не страшно, не хочется убежать сломя голову, не хочется кричать о помощи, не хочется плакать и, кажется, даже слёзы недавно пролитые застывали дорожками на щеках, и это немного пугало. Но так лучше, потому что парень готов бы и с обрыва прямо в кусты роз, чтобы они своими шипами прорвали кожу, окрасив всё в красный. На что угодно пойдёт, лишь бы снова не лезть на стены и не ломать о них ногти, не кричать в пустоту и не выть на звезды, ожидая, что они упадут на землю и разделят с ним его боль. Тогда казалось всех океанов мира не хватило бы, чтобы вместить в них все его слёзы. Игорь судорожно копается по деревянным навесным ящикам в поисках хоть какого-то намёка на коробочку с чаем, глядит даже в старую металлическую коробочку из под печенья и находит один единственный пакетик - с ромашкой. И оглядывается постоянно на не двигающегося вовсе Серёжу, который, стоит мужчине скрыться в дверном проходе кухни, выдыхает, распахивает веки, опомнившись будто из криосна. Гром топит ложкой в кружке квадратный чайный пакетик, и дом молниеносно заполняет яблочно-полыневый терпкий амбре, сладкий и умопомрачительный, вдыхаешь и надышаться невозможно. Рану сжимает бледными трясущимися пальцами неуверенно. Игорь смотрит на парня пристально, без злости или насмешки в глазах, так, словно и вправду понять пытается. Пытается зачем-то понять этого побитого жизнью идиота, а Серёжа лишь опасливо поднимает взгляд, почему-то верит, и ему взаправду начинает казаться, точно Гром совсем не похож на остальных, ведь до сих пор не сделал ничего плохого, не поиздевался, не посмеялся, не ударил за то, какой жалкий и ничтожный. — Чая нет, я ромашку вот заварил. — тянет устало майор, вручает аккуратно в чужие руки кружку с незамысловатым рисунком, а сам усаживается за стол, перебирая руками кипу бумаг. — Ты говори, если понадобится что. Серёжа лишь кивает, с изумлением разглядывая котика на кружке, отчего на его лице расцветает какая-то глупая, но искренняя улыбка. Делает глоток почти что горького содержимого, кажется, укладывает на диван рыжие пряди и в беспамятстве проваливается в сон. Как стеклянная фигурка, нечаянно разбитая неаккуратным движением, которую удалось склеить только ему. Игорь подходит трепетно к краю дивана, быстро меняет куртку на старое покрывало, порванное в нескольких местах, зашитое и порванное заново, на что Разумовский реагирует явно положительно и хватается во сне за разошедшийся край. — Клянусь. Клянусь, никто и никогда больше не причинит тебе боль, я не позволю.