Двери не закрываются

Невилл опускает взгляд на тарелочку с меренгой и едва заметно морщится. Он стучит десертной ложечкой, и звон выходит настолько нервным и громким, что у главы культа болит голова. Сам Невилл продолжает морщиться, глядя на десерт, но в конечном итоге послушно пробует, потому что не может перечить ни единому слову человека, которого буквально боготворит. Пока что. — Энид готовила, — звучит с облегчением. Стук ложечки сводил с ума не хуже ритма, что бесконечно отбивал Громовая Кожа в Мансусе и даже за его пределами. Они сидят вдвоём на небольшой кухне, Невилл по обыкновению буквально вжимается в бок своей пары. Невилл не признаёт личное пространство, любые границы и не терпит закрытых дверей. Со входной мирится лишь потому, что научился ту открывать почти что щелчком своих пальцев, не пользуясь даже ключом. Будучи последователем стука он, какая ирония, ни разу не стучал ни в какую дверь прежде чем войти. В эту — особенно. — Что ещё она приготовила? — спрашивает он чуть громче нужного. Любопытствует, как и всегда — Невилл совал нос буквально во что угодно, перерыв все бумаги в доме, полазав с молчаливого разрешения во всех ящичках и уголках, открыв всё, что открывалось, и даже то, что открываться могло, но не хотело. Хранить от Невилла секреты было попросту бесполезно — он немедленно их находил и вытряхивал содержимое. К сожалению, это работало не только с объектами физического мира и странными оккультными штучками. Впрочем, на местах преступлений он разбрасывал шоколадные конфеты, как бы извиняясь, и оставалось надеяться, что совершая взломы квартир он не дарит бывшим владельцам имущества подобных подарков-улик. — Сегодня лишь это. У неё болят глаза от кулинарной книги, — глава культа пожимает плечами. Энид, когда не молчит и не шарит пальцами в чём-то незримом, иногда любит готовить, и всегда приносит что-то тем, кто допоздна засидится в их «книжном клубе». Кулинарная книга чисто случайно затесалась между учебниками по оккультизму, оставленными в лавке Морланд. Невилл кивает, удовлетворив любопытство. Он не ревнует к Энид и другим членам культа — у него нет причин это делать, потому что он умудряется заполнять собой всё пространство вокруг любимого человека, и пробиться сквозь его внимание кажется нереальным. Это же не дверь — глухая стена, в которой отсутствует такая опция, как «открыться». Впрочем, Невилл бы и её выломал, если понадобится. Взгляд у Невилла ясный даже сквозь набегающую волнами поволоку замерших слёз, всегда немного виноватый и в то же время пронзительно уверенный. Невилл во всём открыт, будь то вопросы быта, неприятных моментов прошлого или этих снов о Мансусе, в которых он до конца не разобрался, но делает определённые успехи с открытием дверей. Он открывает их даже слишком быстро, словно сам становится воплощением франжиклава. Иногда его любопытство и незнание границ раздражает. Сил злиться нет, как и желания, но Невилл здорово умеет причинять боль, погружаясь в нежелательные воспоминания, чувства или мысли. Не все двери — раны, но все раны — двери, и он просто не может спокойно жить, если хоть что-то закрыто. Невилл любит бередить раны, потому что не любит закрытых дверей. Глава культа тяжело вздыхает, уловив в изломе бровей любовника настрой хорошенько покопаться в прошлом вместо копошения в постели. Он возьмётся за это сразу, как закончит с меренгой, и спать они лягут на крошках былых обид и тревог. За всё остальное хорошее, что приносит с собой Невилл — простительно, но душа всё равно болезненно скрипит, когда Невилл не позволяет её закрывать. Иногда кажется, что он пытается её выломать и занять всё освободившееся пространство. Приятно, но такими вечерами, как этот, немного пугает. Но после он обязательно поблагодарит за откровения, как-нибудь да загладит извечную вину и улыбнётся так, что раны забудут кровоточить.